ОСОБЕННОСТИ РУССКОГО ЭКЗИСТЕНЦИАЛИЗМА

Позднелатинское слово «экзистенция» в 20-е гг. ХХ в. становится особым способом рефлексии положения человека в мире, создавая самобытное философское направление. Основным предметом философии объявляется человек, смысл его жизни, свобода и индивидуальная ответственность за собственное существование. Однако едва сложившись, экзистенциализм отрицает возможность создания целостного мировоззрения, так как интимные переживания отдельного индивида, сфера его эмоций, на которых строятся миропостижения экзистенциалиста, не предполагают обобщение. Более того, по словам Сёрена Кьеркегора, экзистенция не переносит системность. В изучении человека наука не только беспомощна, но и вредна, так как умножает непонимание глубоко личных переживаний, делает более тяжелым человеческое существование и выступает средством закабаления человека. Сомнение в прочности обыденного мира и здравого смысла вызывает полный отказ от них. Насилие аналитического сознания расщепляет целостность и человека, и общества, и сознания. Поэтому незнание может быть рассмотрено в качестве предпосылки свободы. Помимо общеизвестного разделения экзистенциализма на религиозный (Кьеркегор, Бердяев, Шестов, Ясперс, Марсель, Бубер) и атеистический (Хайдеггер, Сартр, Камю, Мерло-Понти), необходимо более существенное и смысловое разделение направленности экзистенциализма. Четкой констатации и анализу подлежит наличие двух экзистенциализмов: замкнутый на собственной уникальности «Я» и постигающий уникальность «другого». Данное различение принципиально в силу предметизации экзистенциализмом внутреннего мира человека.
Позиция принципиальной разделенности «бытия» (сущности) и «существования» (явления) позволяет экзистенциалистам конструировать окружающий мир, как реальность, в котором живет человек, и как подлинная реальность его внутренней жизни. Проблематизация факта существования «я» может порождать рефлексию и мира, и единства «Я» с ним. Так, существование понимается как непосредственное единство субъекта и объекта. Свободный, внешне ничем не ограниченный человек постоянно находится в состоянии выбора и потому вынужден нести бремя ответственности прежде всего перед самим собой за свой выбор, так как быть свободным означает не ориентироваться на «посторонних». Экзистенциализм выглядит как особое переживание собственного пребывания в мире. Основной девиз экзистенциалиста – быть подлинным. Однако общество для других не осознает условие для реализации подлинной сущности, так как цель и смыл общества в том, чтобы ограничить, усреднить и обезличить человека. Следовательно, инстанцию свободного бытия человека необходимо искать в собственном сознании, что является подтверждением уникальной субъективности человека. Только такое существование может формировать личностное сознание, в качестве способа осуществления которого может выступить религиозное, художественное, философское творчество. В результате приходит особое понимание мира, что может быть реализовано в языке и посредством его приобретает истинный статус подлинного существования. Так, язык становится домом бытия и жилищем для человека (М. Хайдеггер).
Фундаментальной характеристикой существования выступает свобода как воля постоянного экзистирования, трансценденции за установленные пределы. Но даже экзистируя, человек не всегда осуществляет подлинное свое существование. Нередко он выступает лишь в качестве объекта воздействия других, что обеспечивает ему только созерцательный, чувственный способ бытия. В силу предельной вовлеченности в круговорот повседневной жизни он этого не замечает и принимает наличную жизнь за подлинную.
Основное онтологическое определение экзистенции – это «бытие между». Подчеркивается промежуточный характер человеческой реальности. Побуждение к подлинному бытию содержится в феноменах страха, тревоги, скуки, отвращения, горя. При посредстве таких душевных состояний человека посещает «ситуация катастрофы», «пограничная ситуация», которая открывает зияющую бездну бытия. Любой случай, который в состоянии разбить тоску привычного существования, может спровоцировать «час ясности», «ситуацию катастрофы» (Л. Шестов), «пограничную ситуацию» (К. Ясперс), и человек прозреет, увидит неподлинность своего бытия и окунется в жуткое осознание холодного одиночества перед огромным миром, равнодушным к его переживаниям. В таком состоянии его может спасти (идущий только изнутри) ответ на вопрос: зачем и как жить?
Время в экзистенциализме рефлексируется весьма оригинально. Отличительной чертой его восприятия является переживание и активная рефлексия состояния времени, что обеспечивает экзистенциалисту уникальность постижения трансцендентной сущности человека. Трансцензус здесь предшествует оформлению не только сущности, но и самой возможности существования. Чтобы попасть в этот предметно-причинно-временный мир, человек должен быть заброшенным, т. е. трансцедированным в него. Осознаваемое время при этом – сугубо человеческое. Оно конкретное, как в мифопоэтическом сознании, привязывается не только к человеку, но и к конкретному периоду его жизнеосуществления. Оно качественно, конечно и неповторимо, связано с сущностью экзистенции: рождением, любовью, отчаянием, раскаянием, смертью и т. д. В феномене времени главное значение имеет будущее. Оно рассматривается через такие экзистенциалы (трансценденталии), как проект, решимость, надежда, забота. Так, время становится сугубо личностным, приобретает конкретные личностные характеристики и значение.
Человек обнаруживает себя в ситуации заброшенности в уже существующем и функционирующем по своим законам и правилам мире. Получается, что с момента своего осознания человек находится на чужой территории и вся его сущность, деятельность, искания, усилие, ожидание, напряжение направлены на сохранение себя в своем подлинном состоянии. По мнению М. Хайдеггера, особое осознание времени толкает понимание человеческого бытия как конечного, т. е. временного. Таков способ существования человека, он – феномен временный. Раскрывая смысл бытия, Хайдеггер апеллирует только к человеческому бытию, так как он – единственное существо, которому свойственно «открытие», понимание бытия. Следовательно, онтологическая основа человеческого бытия – это его временность, конечность. Поэтому время – это самая существенная характеристика бытия. Нельзя рассматривать бытие вообще как нечто вневременное. Временность – это трансцендентная структура бытия [1].
Более ясные мысли о глубокой человечности можно прочитать у Льва Шестова, по мнению которого, время ничем, никем и никак не ограничено. По своей природе оно имманентно связано с человеческим существованием. Оно экзистенциально и субъективно, так как человек – его основатель и носитель. «Настоящий враг человека, символ и воплощение смерти – это вечность, т. е. отсутствие времени…Время пришло в мир вместе с человеческой душой, обманувшей бдительность вечности…» [2, с. 239].
Ситуация катастрофы, пограничная ситуация – это состояние, которое переживает человек перед лицом неминуемой гибели (физической, моральной, интеллектуальной). Сквозь обычный предметный, до боли знакомый мир вдруг начинает просвечивать другой план бытия – экзистенция, которая равна ноуменальному миру свободной воли, миру самости человека, миру, внележащему всему предметному миру, который и трактуется экзистенциалистами как подлинный. Благодаря указанным состояниям перед человеком открывается возможность почувствовать, осознать непосредственную общность с чем-то поддельным, априори истинным и безусловным. Однако это не приносит равновесность в переживании мира. Открыть бездну бытия – значит потерять покой, осознать бессмысленность и абсурдность собственной жизни. Выход усматривается в самоуглублении, расширении границ индивидуального Я. Необходимо бороться против массификации личности, что отчуждает ее от самой себя. Личность сама себе – спасение, она должна прийти к своей свободе. Самость может реализоваться только в свободном решении и выборе человека, так как он не задан кем-то, он постоянно «проектирует» сам себя и выбирает возможности своего существования [3]. Человек осужден изобретать человека. Он несет ответственность перед самим собой, для него алиби не существует, трус отвечает за трусость, предатель – за свое предательство. Так, человек оказывается окруженным бездной будущего, последствиями его свободного выбора и постоянным страхом за свои действия. Такой экзистенциальный страх, тревога, ожидание составляют основу пограничной ситуации, в которой основной философский вопрос – быть или не быть, жить или не жить в указанных условиях, когда и страшно, и скучно, и абсурдно – это вопрос о самоубийстве [4]. В этом контексте смерть рассматривается как высшая свобода. На пути к смерти человек попадает в ситуацию катастрофы, в которой ему открывается его экзистенция как нечто безусловное. Человек в этом состоянии приобретает высшую свободу и умирает, что одно и то же. Таковы общие положения экзистенциализма. Однако есть существенная разница между русским и западноевропейским экзистенциализмом.
Философия Лева Исааковича Шестова как способ «жить в неизвестности», так же как и философия С. Кьеркегора была предвосхищением экзистенциализма. Еще на рубеже XIX–XX вв. он утверждает трагическую абсурдность человеческого существования, стремится пересмотреть традиционную философию, развернуть ее с мировоззренческих проблем к проблемам личности и заменить ее академический стиль мышления «философией обыденности», призванной раскрывать философию трагедии человеческого бытия. Именно поэтому взгляды Шестова наредкость неорганизованны, противоречивы, эпатажны и принципиально исключают какую-либо систематизацию и последовательность, и по всему видно, что это вполне осознанная позиция. Коль скоро приоритет необходимых и всеобщих истин предопределил отчужденное равнодушие к отдельной человеческой жизни и его проблемам, Шестов выступает против любых структурированных философских взглядов, которые приобретают силу систематизированной идей как материалистического, так и идеалистического толка. По его мнению, необходимо выработать равнодушие к любому мировоззрению, так как «закономерность в бытии давно опостылела нам». Необходимо «раз навсегда избавиться от всякого рода начал и концов, с таким непонятным упорством навязываемых нам всевозможными основателями великих и не великих философских систем» [5, с. 35]. Сам Шестов принимает философию в качестве способа выявления первооснов индивидуальной человеческой жизни. Его интересуют вопросы, которые могут иметь глубоко индивидуальное содержание: жизни, смерти, личности, природы, Бога.
Шестов считает, что у человека достаточно оснований недоверчиво относиться к жизни. Однако у него больше оснований не доверять разуму: «…ведь если жизнь могла обмануть нас, то только потому, что бессильный разум дался в обман…Выбирая между жизнью и разумом, отдаешь предпочтение первой. Уже не стараешься предвидеть и объяснять, а ждешь, принимая все непоправимое за должное» [5, с. 93]. Отсюда жизнь необходимо понять как свободу индивидуального существования всего, от камня до Бога.
Каждого человека рано или поздно посещает жгучее желание осмыслить корни существования и назначение универсума и себя в универсуме. Однако все возвышенные стремления, вгрызание в проблему, посвящение себя цели… неизменно заканчиваются посещением до тошноты ясной мысли о том, что нам истины никогда не узнать. Главный ориентир времени – наука – не в состоянии помочь здесь, так как ей «до души дальше, чем до звезд». Наука раздувается от важности и делает вид, что она на самом деле озабочена достижением истины, которая одна является ее непреходящей ценностью и смыслом существования и науки, и человека. На самом деле наука, ее цель и назначение – надуманны и не нужны, они – как отвлекающий маневр, так как действительный интерес человека ими не может быть удовлетворен, его страждущая плоть вынуждена довольствоваться доступной подделкой. Если возможна отчаянная борьба человека с миром, «то, разумеется, не из-за истины, не из-за идеи. Человек хочет быть сильным, богатым и свободным, человек хочет быть царем в мире – вот этот жалкий, ничтожный, созданный из праха человек, который на наших глазах, как червяк, губит первый случайный толчок, – и если он говорит об идеях, то лишь потому, что отчаялся в успехе своей настоящей задачи. Он чувствует себя червяком, боится, что снова придется обратиться в прах, из которого он создан, и лжет, притворяясь, что его убожество ему не страшно – только бы узнать истину. Простим ему его ложь…» [6, с. 192]. Так, очевидно, что философия как орудие постижения жизни прежде всего не должна быть наукой. Наука извращает действительность, она превращает ее в необходимость. «Задача философии – научить нас жить в неизвестности». Исходя из этого, новая философия может формироваться на основе глубинных мотивов конкретного человека, где способы познания – трагедия и отчаяние – неминуемо приводят к тотальной беспочвенности, которая одна достойна быть предметом анализа и интереса философии, так как «…философия есть великая и последняя борьба». Подобная философия требует посмотреть в глаза беспочвенности и не испугаться, как это полагается разумному существу, не ослепнуть, а прозреть, постичь скрытый до этого смысл: нелепость установлений рассудка. Отсюда столь категоричные высказывания: «Привычка к логическому мышлению убивает фантазию… Философия с логикой не должна иметь ничего общего; философия есть искусство, стремящееся прорваться сквозь логическую цепь умозаключений и выносящее человека в безбрежное море фантазии, фантастического, где все одинаково возможно и невозможно» [5, с. 59].
Знать в принципе можно все, однако в экзистенциальном смысле такое знание не нужно. Намного оправдано обращение не к знаниям, а к абсурду, глупости и иррациональности.
Шестов демонстрирует глубокую диалектическую взаимозависимость рационального и иррационального. По утверждению Шестова, иррациональность не менее реальна, чем рациональность. Признание реальности иррациональной означает восстание против логики привычного, но не человеческого бытия. Единственная разница между рациональным и иррациональным – это невозможность непознаваемого быть в то же время возможным и известным, а известного – невозможным и неизвестным. Свободный человек должен осознать, что со временем неизвестное рационализируется, а то, что было рациональным, становится иррациональным. Экзистенция отказывается от суетности мира и знания о нем, они не могут разгадать тайну человеческой души и его беспокойное бытие. Философия, как великая борьба человека за право самоуважения, объявляется достойным человеку действием. Экзистенциального человека Шестова не «тошнит от фиолетового цвета», как героя сартровской драматургии, не видит ада в других людях, не боится остаться не признанным со своей уникальностью в тотальной беспочвенности мира. По мнению Шестова, о жизни человек должен делать выводы, отталкиваясь не от идей, а от замечательных представителей рода человеческого. Чтобы судить о сущности мира, о началах и концах его, необходимо всматриваться в искания самых смелых людей. Человека должны интересовать не обычные, не заметные, повторяющееся явления, а все случайное, незакономерное, внезапное и безмотивное. Только в этом случае он осознает мир мгновенных, таинственных превращений, из которых каждое значило бы больше, чем вся естественная эволюция. «Конечно, такой мир нельзя понять. Но такой мир и не нужно понимать» [7, с. 170], – заключает Шестов.
Эгоизм самой почвы человеческого существования делает бессмысленным (апофеоз беспочвенности) его историко-онтологическое существование. Каждый человек вправе менять свое мировоззрение как ботинки и перчатки. Именно на этом пути человек находит свободу и настоящую философию: «Величайшая прерогатива философов – это свобода от убеждений и без этой свободы вы никогда не проникните в мир сущностей» [8, с. 102]. Систематизация и принципиальность ума для Шестова – верные признаки духовной ограниченности человека. Напротив, противоречивость в мысли – один из принципов приближения к подлинной истине, так как она (противоречивость) – свидетельство утраты страха перед обычными критериями. Именно поэтому в текстах Шестова системности противопоставляется афористичность, образность и ирония. Сама смерть рассматривается как переход от одного состояния в другое. С ней ассоциируется страх и ужас, она – показатель несовершенства жизни и при этом имеет характер предбытия и предизначальности. Отсюда пафос ужаса смерти принимается Шестовым в качестве величайшего из известных людям пафоса, который создает все известные ценности: религию, науку, этику, эстетику и философию. Все они нацелены на достижение истины. Однако истина Шестовым толкуется не как шкала оценки знания о действительности, а как «некое живое существо» из другого измерения. Понятие подлинной истины противопоставляется истине научной и моральной. Подлинная истина ищет встречи с человеком, ей также что-то нужно от него, как и ему от нее. «Она, по-видимому, тоже зорко следит за нами, ищет нас, как мы ее. Может быть, тоже и ждет, и боится нас» [2, с. 158–159]. Такая истина одинаково присуща как человеку, так и природе и Богу. В ней скрыта тайна всякого бытия. Истина всегда творческая, она – воплощение новизны и неповторимости. Это роднит ее с «ничто», так как творчество обладает возможностью из ничего создавать небывалое. Она подобна чуду. Основные принципы истины – свобода и множественность. Поэтому новая философия должна быть проявлением свободы и спонтанности, и прежде всего необходимо избавится от объективности, логики, тех этических и научных форм, которые не зависят от индивида, от тех знаний, которые символизируют насилие общих идеалов. В таком контексте философия и логика – совершенно несовместимые феномены. Более того, Шестов предлагает бороться с диктатом «знаков природы и арифметики», которые своими правилами заменяют жизнь познанием, что ставит онтологию в зависимое от гносеологии.
Таким образом, задача философии – охватить неизвестное не в знании, а в «жизненных ситуациях и актах». Ее задача – научить человека жить в неизвестности… не успокаивать, а смущать людей. Так, Шестов демонстрирует принципиальную открытость и «негарантированность» бытия. Открытость – это дух свободы и многозначного мировоззрения. Отсюда вполне оправдано его смущающее определение самой философии как учения «о ни для кого не обязательных истинах», которая может стать утешением отчаявшихся и одиноких. Для встречи с такими истинами необходимо покинуть пределы здравого смысла и рассудка, отважиться на прозрение, что возможно только в философии индивидуального бытия одинокого человека. Шестов убежден, что рано или поздно каждый человек осужден быть непоправимо несчастным, и это единственный признак общности новой философии. Путь к подлинной истине лежит через «ситуацию катастрофы», которая является объективным моментом подлинного существования человека и которая наступает, случается всегда перед необходимостью осознания безнадежности, неизвестности и абсурдности личного бытия. Принцип «ситуации катастрофы» Шестов сформулировал в 1898 г. в работе «Шекспир и его критик Брандес» и использовал его для демонстрации момента прозрения безнадежной жизненной истины. Данный принцип – основная отличительная черта обездушенного, рациомеханического типа человека, связанного с эпохой господства наук и техники. Сама «ситуация катастрофы» – это такое положение человека, из которого нет и абсолютно не может быть никакого выхода, когда он ощущает себя на краю мира, бытия и собственной возможности. При этом момент распознается как наиважнейший в жизни человека, так как здесь просыпается смутное сознание того, что его относительная устроенность, пребывание в жизни и укорененность в этом мире представляют собой расплату за ограниченность и слабость его сознания. Это удивительная биполярность «ситуации катастрофы» создает, с одной стороны, безнадежность, заброшенность, отчаяние и одиночество, а с другой – становится основанием свободы, дерзновения, вызова, упорства и отчаянной борьбы с без-образным противником. «Тут восторг не поглощается и не исключает ужасов. Тут эти состояния органически связаны – чтобы был великий восторг, нужен великий ужас. И нужно сверхъестественное душевное напряжение, чтобы человек дерзнул противопоставлять себя всему миру, всей природе и даже последней самоочевидности» [9, с. 170–171]. Исходя из этого, можно заключить, что философия Шестова вовсе не является отчаянием, страхом и ужасом от эффекта существования. Его философскую манеру письма скорее нужно расценивать как провокацию, необходимость которой – в привлечении внимания к состоянию ситуации катастрофы, отсюда дерзкий пафос, который призван задеть, поцарапать, смутить, чтобы навести на размышления. За устойчивостью и конечностью находится радикально иной вид бытия, истины и понимания. Все о том, как родиться заново после того, как отжил в качестве человека.
На самом деле, у Шестова иные надежды и дерзновение. Наш разум только эмбрион, зародыш того, что не является материей. Душа существует потенциально, мы только «некоторая «возможность» перехода, но еще не перешедшая в действительность» [10, с. 168]. По-настоящему душа появится тогда, когда человек восстанет против обыденности, общепринятости и необходимости в науке, религии, морали. В этой связи вера объявляется «новым измерением мышления», так как она приближает к подлинной реальности, тем самым ведет человека за пределы сферы разума. Именно поэтому апофеоз беспочвенности – это не банальное желание анархиста игнорировать закономерности, а жгучее желание «взрыть убитое и утоптанное поле современной мысли» [5, с. 54], выйти за горизонт рассудка, перейти в новое измерение, совершить трансгрессию в пространство мысли, где только недопустимые с точки зрения рассудка мысли допустимы, о чем свидетельствует сам Шестов, называя свой апофеоз апофеозом божественной беспочвенности. Это значит, что человек ради подвига зрелости должен взглянуть в глаза беспочвенности, не испугаться, не прятаться за рассудком, а попытаться понять и принять нелепость ситуации, нужно перестать слишком дорожить безопасностью и быть готовым выйти из лабиринта, если хочешь обладать этим подвигом зрелости, быть Тезеем и убить Минотавра. Именно во имя этого состояния утверждается, что в наличном мире рассудка и здравого смысла «нет идеи, нет идей, нет последовательности, есть противоречия, но ведь этого именно я и добивался» [5, с. 34–35].
Свою подлинную полноту выражения в русском мировоззрении экзистенциализм находит в работах Николая Александровича Бердяева, в которых раскрываются все основные моменты экзистенциализма и ставятся те проблемы, которые определяют специфику данного философского направления. Стройность и целостность выражения экзистенциальной мысли доводится до совершенства. Необходимо отдельно указать, что послебердяевская экзистенциальная мысль претерпевает только упрощение социальных и извращение нравственных проблем (заявленных экзистенциализмом как основные). В связи с этим идея получила стремительное смысловое истощение и уже в 50-х гг. ХХ в. не имела новых сторонников. Достаточно напомнить, что все модернистские течения (позитивизм, прагматизм, герменевтика, феноменология, марксизм, фрейдизм и т. д.), кроме экзистенциализма, дали импульс трансформации в постмодернистских направлениях. Ни одно из них не получило столь опустошающего морального и физического износа, как экзистенциализм. С уходом мыслеобразующих моментов, которые были тесно связаны с православными ценностями, остались лишь формальные опознавательные признаки в виде основных смысловых моментов, которые за сравнительно короткое время были полностью выработаны последующими представителями.
Чтобы продемонстрировать специфику экзистенциальной философии Бердяева, достаточно обратиться к тем основным темам, которые обеспечили уникальность экзистенциальной мысли. Прежде всего, это кризис христианства, европейского гуманизма и рационализма, обезбоженность и опустошенность человека направляют творчество Бердяева к поиску нового религиозного сознания. По его мнению, основной философской дисциплиной должна стать философская антропология личности. Личность как пересечение двух миров, как существо двойственное, парадоксальное и тайное вправе переоценить прежние ценности только в том случае, если принимает за свой образ воплощение божественного духа, а не образ животный, греховный и падший. Отсюда, основой любых других отношений должно стать отношение личности к самой себе. Анализ собственной сущности именно в качестве личности, а не индивида, или субъекта, должен помочь завершению замысла Бога в формировании сверхприродной сущности человечества. Бог для Бердяева раскрывается как экзистенциально-духовная встреча человека с ним. Только личность способна понять и отозваться на призывы Бога к свободе и творчеству, что свидетельствует о потенциальной богочеловечности человека. Это объясняет тот факт, что все наличное бытие поддается пониманию только через бытие человека, бытие, которое прошло через внутренний опыт, личные переживания и чувства. В «Самопознании» Бердяев пишет: «…моя окончательная философия есть философия личная, связанная с моим личным опытом. Тут субъект философского познания экзистенциален» [11, с. 229].
Особое значение приобретает категория Личности, которая толкуется как основной эквивалент экзистенциального человека. Богатая традиция и культура русской православной философии в анализе категории «личность» позволяет Бердяеву уйти от пессимистической трагедии экзистенциального человека и по-новому взглянуть на его положение уже в качестве Личности. Человек Бердяева так же обременен сизифовым трудом, однако, его трагедия всегда оптимистическая. Нигде в экзистенциальных взглядах так детально не прописан образ неповторимости и однократности человека, как в творчестве Бердяева. В его философии впервые проясняется действительная основа загадочности и уникальности человека, при характеристике которого Бердяев избегает понятия «индивид», так как, по его мнению, это натуралистическая категория, которая подчеркивает связь человека с материальным миром, родом, обществом, космосом… в любом случае, он здесь часть (природы или общества). Все это, по мнению Бердяева, не составляет ни сущность, ни загадку человека. Личность не может быть частью. Она – единое, целое и соотносительна и природе, и обществу, и Богу.
Таким образом, изначально человек – существо противоречивое и парадоксальное, он принадлежит сразу двум мирам: природному и сверхприродному. Личность сама по себе у Бердяева выглядит как микрокосм, она – категория духовно-этическая, и ее содержательными частями могут выступать и общество, и природа, и космос. Личность – это универсум в ее индивидуально неповторимой форме, уникальный синтез индивидуального и универсального. Так, вся философия Бердяева стянута одной категорией – категорией личности. Именно она как основной предмет философии противопоставляется экзистенциалам западных экзистенциалистов, которые растворяют проблему личности в вопросах онтологии. Осознание своего существования в искаженном мире, приводит человека к страху, тоске, чувству покинутости, обреченности на смерть и забвение. Однако в отличие от последующих экзистенциалистов человек Бердяева не только личность, но и не богооставленное существо. Он не отнимает у нее надежду на глобальный трансцензус из падшего мира в сферу божественного. В качестве личности человек полон, един и самодостаточен, присмотрен со стороны Бога.
Для подобной личности окружающий мир опасное место, так как объективированный мир есть зло. Быть в таком мире – это уже падение. Окружающая действительность – феномен ненастоящий, неподлинный. Она не есть первореальность. За ее конечностью и вещностью скрыты подлинная бесконечность и экзистенция. Следовательно, объектом познания должен стать не мир действительных вещей, а его смысл, бытие через Личность. Вследствие своей «падшести» (грехопадения) человек выбрасывается вовне, в мир причин, пространства и времени. Такое состояние человека Бердяев называет объективацией, что является результатом его отчужденного состояния и противопоставляется свободному духу и творческой сущности человека. В работе «Опыт эсхатологической метафизики» Бердяев приводит признаки объективации: разделенность мира явлений и личности, подавление свободы миром необходимости, обезличенность и усредненность человека [12, с. 195]. Объективированные умственные конструкты человека со временем становятся автоматическими и создают целый мир псевдореальности, плотно окружающий человека. Объективированный мир имеет дегуманизирующее влияние на духовность человека посредством таких социальных систем и организаций, как экономическая, политическая, техническая, государственная, церковная и т. д. Такому разрушительному процессу необходимо противостоять через духовное воспитание, творчество, любовь и общение, преодоление эгоцентризма, признание личности высшей ценностью. В мире объективации может жить человек, который не признается в качестве личности, который расчленен и фрагментирован глобальным отчуждением.
Н. Бердяев не только разводит понятия личности и индивида, но и исключает их совпадение с душой и психологией. Личность как категория в собственном качестве феномен духовный и этический. Основной вопрос этики – это вопрос об отношениях между свободой в Боге и свободой в человеке. Бердяев требует уничтожения такой этической фикции, как «ты», которая вызвана необходимостью. Нравственный закон относится к царству свободы, а не необходимости. Господствующая в мире этика закона (необходимости), по мнению Бердяева, является низшей формой реализации морали, так как не интересуется отдельным человеческим индивидом, его внутренним миром, тем самым становится этикой социальной обыденности. Высшая, благодатная сила, которая движет личностью, не известна закону.
Поэтому в познании духа центральное место занимает этика. Так, согласно Бердяеву, в истории человечества сложились два типа этики: этика закона и этика искупления. Первую Бердяев относит к эпохе дохристианской и обыденной жизни людей. Она организует жизнь, демонстрирует господство общества над человеком. Это та минимальная, «нормативная этика», которая защищает от беззакония и в силу своей минимальности «всегда тиранична». А вторая апеллирует к православной морали. Это теоандрическая, или богочеловеческая этика. Она носит принципиально энергетический характер и потому более правильная, естественная, так как в основе жизни энергия, а не закон. В этой этике происходит утверждение и раскрытие индивидуального богатства личности, она рассчитана на полную реализацию многомерности личностных свойств и полноты ее духовной сущности. Свобода выбора, личное решение, нужна ли жестокость, как защищать добро и т.д. – все эти вопросы отпадают, если принять евангельский призыв «любви к врагам», «неосуждения ближних и грешников». С точки зрения христианской веры существуют лишь два начала, которые могут победить зло в его корне: начало свободы и начало благости.
Замкнутость человека в мире объективации преодолевается путем трансценденции – это путь духовного озарения, освобождения от собственного субъективного гнета, что выражается во встрече с Богом. Этот вид духовной, транссубъективной работы представляет факт исключительной важности. Каждый человек самоопределяется изнутри, в зависимости от того, насколько дух победил над душевно-природными стихиями. Необходимо отдельно отметить, что в западном экзистенциализме отмечается фатальное отсутствие трансценденции в бесконечность. Человек не только одинок, но и безутешен в своем безнадежном будущем. Он рад любому будущему, даже в качестве смерти, что при отсутствии будущего может показаться избавлением, спасением и освобождением. В отличие от этого Бердяев раскрывает основу подлинной уникальности личности, что создает реальный выход из безнадежности. Экзистенциальная диалектика человеческого и божественного фундируется в самой структуре личности, в ее статусе. Метод творческой интуиции раскрывается в виде универсального в индивидуальном через личный духовно-религиозный опыт.
Таким образом, свобода – выражение творческой энергии духа. Она безосновна и коренится в «ничто», в «безосновной бездне» (Я. Беме). Свобода как добытийная бездна выступает в качестве уникальной потенции (у Беме это была свобода в Боге) вне Бога. Так, свобода становится субстанцией, которая первичнее Бога. Она находится в том «ничто», из которого Бог сотворил мир. Бог властен над сотворенным и не властен над несотворенной свободой. Именно поэтому свобода одновременно и ценность и бремя, тяжелый крест человека и показатель его избранности и богоподобности. Само грехопадение Бердяев рассматривает как «знак мощи человека», через него человек проявил соравную Богу творческую природу. Следовательно, свобода связана с проблемой творчества, которое представляется как специфический акт перехода небытия в бытие через реализацию свободы. Всякое новое в мире появляется посредством проявления свободы духа. Творческий акт обеспечивает человеку преодоление своей замкнутости либо через объективацию, либо через трансценденцию.
Бердяев считает, что в современном мире многое утрачено, многое требует восстановления. Так, любовь в христианстве становится риторической, понимается как способ самоспасения, что нужно понимать как минималистическую этику. Нравственной целью должно быть не самоспасение, а творческое осуществление правды. Привычная дистанционная практика познания, основанная на разделении субъекта и объекта, расчленяет бытие на противопоставленные части. В таком мире человек вынужден познавать не само целостное бытие, а его часть в качестве объекта мысли, и потому он сам выглядит не живой полноценной личностью, а абстрактным и усредненным гносеологическим субъектом. Новая эпоха должна быть избавлена от всякого «покушения» на свободный дух человека, принципы государственного порядка и общественной «обыденщины» должны остаться в прошлом. Не на основании личного бунта и вседозволенности, а на основе мистики и свободы личности соединятся в соборности на основе соединения личного разума с божественным.
По собственному признанию, Н. Бердяев – верующий вольнодумец. Он человек глубоко православный и воспитанный на русской литературе. Обоснование значения творчества, свободы, достоинства личности гармонично вплетены в понятиях совести и социальной ответственности. Возникший в результате грехопадения мир – следствие отпадения человека от Бога («зло порождает мир, скованный необходимостью»). Замкнутый в мир необходимости, человек (в силу того, что он родился в нем) полагает, что другого ничего не может быть, что нет другой реальности. Отсюда настоятельная необходимость трансцензуса в другое состояние, которое обладает большей реальностью, – это духовность. Реализация экзистенциальной свободы происходит через воссоединение с Богом. В Боге все упорядочено, даже свобода хаоса, но сама она (свобода хаоса) неподвластна Ему. Он не может предвидеть действия сотворенных Им существ, но может побудить человека использовать свободу во благо, а принуждение не способно привести его к богоподобности. Социальный мир – «царство механических коллективов», безличных норм и юридических законов, должен быть реорганизован под нужды персоналистической природы личности, ключ к этому – творческая деятельность человека. Принятие высших ценностей и жизнь по ним позволит человеку разрешать все конфликты между ним и природой, ним и историей. Итогом этой деятельности станет кончина мира необходимости, что есть торжество смысла, соединение божественного и человеческого и «будет вхождением в новый эон». Преображение уничтожит время, наступит новая длительность – вечность. Наступит эпоха «коммюнитарного социализма», «персоналистского социализма», в которой личность – высшая ценность и каждый отвечает за всех и все за каждого.
В русском экзистенциализме есть такое щемящее чувство, как жажда познания правды/истины, но нет отчаяния от жизни, нет презрения к Другому, нет «блуждания по пустыням отвлеченного мышления», есть сочувствие и самопожертвование, надежда на духовное будущее человечества.