«БЕСКРОВНАЯ» РЕВОЛЮЦИЯ

Процесс, медленно нараставший в России в течение первых десятилетий ХХ века, вы-лился в феврале 1917 года вовсе не в революцию, как это принято считать, а в какое-то со-всем другое явление государственной жизни, которому ещё не подобрано названия. В феврале 1917 года не произошло столкновения двух сил, как в революции, потому что народное возмущение было само по себе, а власти - старая и будущая - сами по себе: одна из последних сил отбивалась от гнева людских масс, другая выжидала - чья возьмёт? - в надежде присвоить себе лавры победителя без участия в поединке. Когда стало ясно, что самодержавию конец, вот тогда-то и сошлись друг против друга два бессилия, две власти - старая и новая, самозваная. Бледными лицами смотрели они одна на другую, и первой сдалась та, которая раньше и больше испугалась [1. с. 74]. А общество поняло то, что «одни поторопились прийти, другие уж очень поспешили уйти» [2. с. 170], но прямого ответа на вопрос - кто всё-таки сделал эту революцию? - в России так и не появи-лось. Люди, пришедшие во власть после февральских событий, с откровенной прямотой за-являли, что они «только первые два дня смотрели на начавшееся движение - не как на на-родную революцию, а как на опасное для государства народное возмущение и военный бунт, которые необходимо пресечь, а затем решили, что революцию необходимо признать, взять вожжи в руки и направить её в желаемом направлении. Они думали, что справятся с ходом событий и остановят развитие революции на желаемой для них грани» [3. с. 33].  А. Ф. Керенский, которого однажды упрекнули в том, что он в феврале - марте 1917 года был одним из лидеров революции и тем способствовал поражению России в войне, ответил: «Революцию сделали не мы, а генералы. Мы же только постарались её направить в должное русло» [3. С. 32]. Н. С. Чхеидзе, председатель Исполнительного комитета Петросовета рабо-чих и солдатских депутатов, открещивался, доказывая, что социалистические партии не предпринимали никаких действий на начальном этапе революции. Кадеты тоже утверждали, что являются принципиальными противниками революционного переустройства России  [3. С. 32]. Но зато все они в один голос февральские события 1917 года называли «бескровной ре-волюцией». Военных историков и просто порядочных людей возмущал подобный цинизм: новоявленные лидеры страны действительно не пролили ни капли крови в этой «револю-ции», но вот простых жителей Петрограда во время волнений в конце марта - начале апреля погибло пять тысяч, и этот факт вызывал закономерный вопрос: если 9 января 1905 года, где жертв было меньше, все антимонархические силы называли «кровавым воскресеньем», то почему при таком количестве убитых февральская революция получила наименование «бес-кровной»? «Ни арифметика, ни логика не помогут нам разобраться в этих эпитетах, но мы прекрасно их поймём, когда увидим, что кровь в этих двух случаях была разная: “эта” (1905 года) кровь была священна, “ту” (1917 года) можно было проливать, как воду» [4. Т. 3. С. 118]. О жертвах февраля 1917 года старались не вспоминать, как будто руководители всех оп-позиционно-революционных партий России здесь дали обет молчания. Для сравнения можно привести реакцию РСДРП в 1905 году на январский расстрел. Из-за границы шли полные огня прокламации социал-демократов меньшевиков: «Девятого января “гигантская рука русского пролетариата схватила за горло самодержавного зверя”. В тот день “офицеры хладнокровно резали детей и женщин своего народа”. Имена Плеханова, П. Аксельрода, Н. Второва, Веры Засулич и Л. Дейча блистали под перлами этого революционного красно-речия» [5. С. 190]. П.Б. Струве тоже разразился в «Освобождении» статьёй, направленной против императора и озаглавленной «Плач народа»: «Царь Николай стал открыто врагом и палачом народа. Сегодня у русского освободительного движения должны быть единое тело и един дух, одна двуединая мысль: возмездие и свобода во что бы то ни стало. Ни о чём дру-гом, кроме возмездия и свободы, ни думать, ни писать нельзя. Возмездием мы освободимся, свободою мы отомстим» [5. С. 190]. Плача в феврале-марте 1917 года по расстрелянному народу не было. Лишь поэт  А. А. Блок, чтобы понять, что же было весной 1917 года в России, сделал попытку система-тизировать данные показаний бывших министров царского правительства, полученных во время работы Чрезвычайной Комиссии, которая расследовала «противоправную деятель-ность» слуг самодержавия. Эта работа под названием «Последние дни старого режима» была опубликована только в 1921 году в журнале «Былое» № 15 [6. С. 5], а до того момента Рус-ская земля лишь полнилась слухами да пересудами. А дело было так. В январе 1917 года особый отдел столичного Охранного отделения, в чьи обязанности входила забота об общественной безопасности и порядке, по давно заведён-ному правилу передавал в Министерство внутренних дел секретные доклады, где содержа-лась информация о настроениях, которые после Рождества были близки к революционным. Так, в докладе от 5 января отмечалось, что политическая обстановка в стране «напоминает канун 1905 года» [6. С. 13]. 19 января особый отдел настоятельно рекомендовал руководству МВД проанализировать собранный материал, который свидетельствовал о том, что «прави-тельству придётся бороться со всей Россией», так как пропаганда оппозиции, особенно «думских политиканов», эффектно накладывалась на усталость людей от войны и общее оз-лобление на порождённую войной дороговизну, выражавшееся в требованиях «кровавых гекатомб из трупов министров, генералов» [6. С. 14-15]. Но Министерство внутренних дел оставалось глухо к сообщениям охранки. Да и возможностей, соответствовавших случаю, у него не имелось: у этого ведомства «на всю Российскую империю было всего десять тысяч жандармов. В республиканской Франции, уступавшей России населением в 4 раза, было 36000 жандармов (не считая колоний)» [4. Т. 3. С. 42], причём и властные полномочия, и ма-териальное обеспечение французской политической полиции были существенно выше, что позволяло ей самостоятельно бороться с любыми беспорядками. А в России для усмирения сколько-нибудь значительных массовых выступлений приходилось использовать воинские части, но в 1917 году большинство армейских подразделений находилось на фронте. Правда, на всякий случай в Царском Селе имелись заказанные во Франции тяжёлые орудия, при-сланные для Восточного фронта, но так и не попавшие в действующую армию [7. С. 165]. Кроме того, «масса пулемётов в Петрограде и в других городах, вместо отправки на фронт, была передана в руки полиции» [7. С. 166]. Объяснение было простым: полицию обучали стрельбе из пулемётов, чтобы в случае «бунта» хоть отчасти компенсировать малочислен-ность стражей правопорядка увеличенной огневой мощью. Однако этих мер предосторожно-сти могло не хватить, так как особому отделу охранки 26 января 1917 года попала в руки су-губо конфиденциальная информация: оппозиция уже начала делить между собой портфели в будущем правительстве. Мнения лидеров оппозиции расходились только по двум вопросам - как взять власть и как разделить между собой «шкуру медведя» [6. С. 15]. Одна группа, возглавляемая М. В. Родзянко, предпочитала борьбу за «истинный парла-ментаризм», выстроенный по западноевропейским шаблонам. Задачу свою эта группа видела в том, чтобы выслать из России императрицу Александру Фёдоровну [3. С. 33], создать пропагандистскую коллегию и успеть «заручиться хотя бы дутыми директивами «народа»»  [6. С. 16]. Подпольные социалистические течения - большевики, оборонцы, интернациона-листы-ликвидаторы, которые в предреволюционный час заняли выжидательную позицию - исключались группой Родзянко из числа союзников, с которыми можно было сотрудничать. Вторая группа рассчитывала на дворцовый переворот, поддержанный войсками. Во гла-ве этой группы стояли А. И. Гучков, князь Г. Е. Львов, С. Н. Третьяков, М. М. Фёдоров и другие. Группа Гучкова надеялась, что армия, за малым исключением, станет на сторону пе-реворота, сопровождаемого террористическим актом. Существовал даже план захвата импе-раторского поезда между Ставкой и Царским Селом: вынудив Николая II на отречение и арестовав царское правительство, команда Гучкова предполагала после этого объявить о перевороте и о составе нового правительства [6. С. 16 - 22]. Департамент полиции довольно хладнокровно отнёсся к этой информации: уж очень знакомы были все действующие лица этих заговорщических групп. Во-первых, в каждой сколько-нибудь серьёзной оппозиционной партии был свой осведомитель, и не один, поэто-му полиции был известен каждый шаг этих рвущихся к власти политических мечтателей. Во-вторых, они не одно десятилетие всё говорят и говорят, а воз и ныне там. Достаточно вспомнить «банкетную кампанию» «Союза Освобождения», посвящённую 40-й годовщине юридических реформ Александра II. Тогда, в 1904 году, организаторам этих торжеств проводимые застолья представлялись большим событием для всей страны из-за возможности открыто поставить вопрос о нежизнеспособности монархического строя и о насущной потребности заменить царизм конституционным управлением, так как в России многим давно хотелось жить по-европейски. Осуществление этого желания казалось делом несложным: «самодержец освободил крестьян от крепостной зависимости, а затем настала очередь освободить Россию от самодержца» [8. С. 97] и повести её по европейскому пути либеральных преобразований. Рвущиеся к власти реформаторы не давали себе отчёта в том, что все их благопожелания, облечённые в форму «словоизвержений», «буйных возгласов» и дерзких планов, на самом деле играли роль «предохранительных клапанов»: накричатся люди, напетушатся, отругают власть всласть, понавыставляют ей грозных ультиматумов - и разойдутся до следующего «землетрясительного» настроения, гордые своей смелостью в призывах к консолидации всех передовых и прогрессивных сил империи. Тогда полиция была напугана непомерным ростом недовольных, которые всё норовили непременно «обсоюзиться»: в тот период появились союзы университетской профессуры, союзы учителей, союзы юристов, врачей и инженеров, архитекторов, актёров, работников почты, железных дорого и многие другие, в конце концов объединившиеся в «Союз союзов» под председательством П. Н. Милюкова.  В документах этого «Союза» значилось: царский режим исторически изжил себя, в стране наблюдались неприемлемые условия существования для всех слоёв общества, поэтому ос-новной лозунг оппозиционного движения в России - свобода и европейский образ жизни. Газеты из номера в номер твердили о неудержимости исторического прогресса, а предводи-тели оппозиции чувствовали себя пророками и с маниакальной категоричностью убеждали всех в том, что всё равно в России «идея гражданской свободы восторжествует, если не пу-тём реформ, то путём революции» [8. С. 97]. Они были уверены, что представляли собой страшную силу для самодержавного строя. Но Департамент полиции - ведомство не из пугливых. После первой русской революции паническая его растерянность сменилась самоуверенностью по отношению к этим мечтателям: жандармы давно усвоили, что «у нас и думать нечего проповедовать республику, что на подобную проповедь мужики крикнули бы: “Режь публику!” - всё, что не принадлежит к низшим сословиям» [9. С. 199]. В одиночку мечтатели не победят, а без мужика революции не будет, потому что в народе «революция невозможна, а возможен бунт» [9. С. 205]. Вот его-то и следовало бояться, поскольку именно бунт - «бессмысленный и беспощадный» - начинал маячить на горизонте в 1917 году. Урок 1905 года научил царское правительство не бояться буржуазной революции, по-скольку реформаторы-революционеры даже в начале 1917 года составляли незначительный процент российского населения, которое в массе своей не поддерживало идеи ниспроверга-телей трона. К тому же неусыпный контроль тайной полиции над оппозиционным движением предоставлял неоспоримые доказательства того, что русские «общественники» никогда не сумеют консолидироваться в единую силу из-за их приверженности сугубо своим партийным догматам и неприятия других политических доктрин [4. Т. 3. С. 123]. А вот катастрофическое нарастание обнищания народа, на плечи которого свалились все тяготы военного времени в период мировой бойни, пугало своей непредсказуемостью. Со всех концов необъятной страны стекались в тайную полицию сообщения о готовности масс к бунту невиданных масштабов и силы: неудовлетворенная своим положением, раздираемая внутренним неустройством, атакованная со всех сторон пропагандистами всех мастей, трудовая Россия глухо волновалась, как оживший вулкан. Опасение, что нервы у народа не выдержат, нарастало от осознания того, что те миллионы вооруженных солдат, которые были приучены без размышлений действовать по законам военного времени, после возвращения домой не станут долго разбираться в причинах бедственного положения своих семей, а просто сметут всё на своем пути в мстительном стремлении восстановить справедливость, беспощадно расправляясь со всеми, кого «человеки с ружьем» сочтут виновниками поражений на фронте и развала в тылу. Настроения, требовавшие жертв, провоцировались тем, что на полях сражений в окопы попадала будоражащая информация от новобранцев о бюрократическом самоуправстве чиновников, о неумении властей справиться с задачами военного времени, об отсутствии согласованности в управлении страной и армией. «Народная совесть смущалась, и в мыслях простых людей зарождалось такое логическое построение: идет война, нашего брата, солдата, не жалеют, убивают нас тысячами, а кругом во всем беспорядок, благодаря нерадению министров и генералов, которые над нами распоряжаются и которых ставит Царь»  [7. С. 155]. Вспышка патриотизма, охватившая в августе 1914 года всю Россию, была непродолжи-тельной и не слишком глубоко затронула общество. Тем не менее, оппозиционная часть управленческой элиты быстро поняла, что «удачный исход войны укрепил бы ненавистное самодержавие» [4. Т. 4. С. 238], а это вовсе не входило в планы «прогрессивно-парламентских» кругов, усилия которых вот уже три четверти века были неизменно устрем-лены только в одном направлении - к уничтожению царизма. Едкая критика в адрес прави-тельства и монарха вновь была рьяно взята на вооружение. Мало того, начиная с 1915 года оппозиционное движение особенно активно использовало «несчастье своей родины - пора-жения на фронте - к своей выгоде, развив иступленную антиправительственную агитацию, <…> провозглашавшую войну на два фронта: против германской коалиции - вовне и против самодержавия - внутри» [4. Т. 4. С. 239]. В первую очередь это сказалось на согласованности взаимодействия ветвей власти. То, что раньше тщательно скрывалось, теперь приобрело откровенный характер: придворные круги ненавидели «болтунов» из парламента, те - в свой черёд - обвиняли во всех смертных грехах «бюрократов» из правительственных структур, а верховное чиновничество игнорировало требования командующих царской армии - все готовы были при случае насолить друг другу. Итогом этого стало чудовищное хитросплетение интриг, в которых сведéние личных счётов чем дальше, тем сильнее отодвигало в сторону государственные интересы. Впрочем, дело не ограничивалось желанием вставлять соперникам палки в колеса: верховная элита довольно быстро увидела в войне прибыльный бизнес, заманчиво суливший и финансовые, и политические барыши, причём на главный приз мог рассчитывать только тот, кто станет самой влиятельной политической силой в империи [4. Т. 4. С. 242]. Ведь ни для кого не секрет, что Государственная Дума в России играла третьестепенную роль среди ветвей власти: к ней как органу власти мало кто относился серьезно; напротив - многие изначально смотрели на нее как на «помощницу царя» и отводили ей законосовеща-тельные функции [10. С. 33]. Столыпин нагружал Думу работой, которую сам же откровенно и цинично называл «законодательной жвачкой», занимавшей время и силы оппозиционных интеллектуалов малозначительными вопросами [10. С. 35]. Газеты из года в год не меняли мнения о «русском парламенте»: «Дума <...> вышла незначительной - вот качество, которое подчас хуже порока» [Цит. по: 10. С. 50]. Сетования руководства депутатского корпуса на то, что колесо законодательной работы вертится впустую и что повинны в этом чётко определённые персоны, а не объективные факторы,  не встречали понимания в обществе. «Когда взрослые люди становятся на детскую точку зрения и серьезно проповедуют, что конституцию съел злой дядя в высших чинах, становится только смешно», - писал публицист «Нового времени» И. А. Гофштеттер в статье «А воз и ныне там» [11]. Государственная Дума в таком «смешном» положении пребывала вплоть до начала Первой Мировой войны, серьезно изменившей расстановку политических сил в стране. М. В. Родзянко, председатель Госдумы, прилагал большие усилия к тому, чтобы превратить руководимый им орган власти в орудие контроля над правящей бюрократией. По крайней мере, ход и последствия его поездки на фронт в ноябре 1914 года наводят на мысль о том, что М. В. Родзянко преследовал именно такую цель. Первое, что он увидел на вокзале Варшавы, потрясло его: на перронах в грязи, слякоти и холоде, под дождем лежало около 18 тысяч раненых. Они, как оказалось, пятый день находились здесь без медицинской помощи - истекающие кровью вперемешку со скончавшимися от ран. Михаил Владимирович сразу же взял на себя функции распорядителя: призвал к ответу начальника санитарной части генерала Данилова и уполномоченного по Красному Кресту генерала Волкова. Начальствующие лица пытались оправдать себя тем, что «раненые должны следовать внутрь страны не иначе как в санитарных поездах» [7. С. 84 - 85], а их у генералов нет. Родзянко пригрозил докладом принцу Ольденбургскому, верховному начальнику санитарной и эвакуационной службы, и судом «за преступное бездействие», добился немедленного вывоза раненых в тыловые лазареты и понял, что он - власть. В этом мнении Михаил Владимирович укрепился еще сильнее после встречи с коман-дующим Н. В. Рузским и великим князем Николаем Николаевичем. Каждый из них любезно принял Родзянко: Рузский смущенно пожаловался «на недостаток снарядов <...>. Плохо дело обстояло с сапогами. На Карпатах солдаты сражались босиком». То же повторил и великий князь, добавив: «Вот вы имеете влияние, <...> вам доверяют. Устройте мне, как можно ско-рее, поставку сапог для армии» [7. С. 85 - 86]. Родзянко привлек земства к работе на армию, а те дали заказы кустарям, готовым скупить кожу в своей и соседних губерниях и даже по-слать своего человека в Аргентину за дубильными веществами. Поступили заказы и на про-дукты. Но в ситуацию вмешался министр внутренних дел В. А. Маклаков. Во-первых, он издал приказ о запрете вывоза сельскохозяйственной продукции из одной губернии в другую, и «благодаря этой мере в одних местах получался избыток продуктов, а в другом недостаток, а случалось и так, что помещики, имевшие имения в разных губерниях, не могли перевозить для посевов собственное зерно» [7. С. 87 - 88]). Во-вторых, министр потребовал прохожде-ния военных заказов не через земства, а через губернаторов для облегчения контроля над пе-ремещением ресурсов и для прозрачности доходов [7. С. 87]. Дело в том, что заказы, выпол-ненные частными предпринимателями, стоили армии дороже. Это обстоятельство имело значение, когда производством снарядов озаботились (с подачи Родзянко) Военно-промышленный комитет, председателем которого был А. И. Гучков, будущий военный ми-нистр Временного правительства, и Земско-городской союз, возглавляемый князем  Г. Е. Львовым, будущим главой Временного правительства. Помощь в снабжении армии бы-ла навязана растерявшемуся правительству этими общественными организациями, которые отличались «бестолковой шумихой» и «крикливой саморекламой», хотя на деле «поставляли всего 18% общего количества снаряжения, но, располагая в России всей печатью и всеми ораторскими трибунами, убедили всю страну в том, что только они и работают на оборону» [4. Т. 3. С. 12]. Так наращивался политический капитал самозваных спасителей отечества. Рос и их финансовый капитал: цены ВПК и Земгора были в полтора, а то и в два раза выше расценок казенных заводов - так, «трехдюймовая шрапнель казенного производства обходи-лась в 10 рублей, а Военно-промышленного комитета - 15 рублей 32 копейки», и аналогич-ный разброс цен был по всем остальным видам артиллерийских боеприпасов [4. Т. 3. С. 11-12]. Правительство надеялось на случай, чтобы раскрыть глаза царю и обществу на суть дея-тельности частных компаний под патронажем Гучкова и князя Львова, дабы убедить всех в том, что «ассигновки на военные заказы должны проходить через Особое Совещание и военного министра» [7. С. 112]. Пугало также растущее число нелепейших историй. Князь Львов, Гучков и Родзянко, понимая, что в любой момент правительство может обоснованно отнести и их к числу стремившихся поживиться за государственный счет, начали кампанию по дискредитации казенных заводов и артиллерийского ведомства.  М. В. Родзянко от имени народного представительства докладывал царю «о ничтожном про-изводстве казенных заводов, о том, что во главе большинства заводов стоят немцы, <...> о положении армии, которая самоотверженно умирает на фронте и которую предают в тылу люди, ведающие боевым снабжением» [7. С. 97]. К царю Михаил Владимирович явился не для делового доклада по Думе, а «пришел исповедываться, как сын к отцу, чтобы передать всю правду» [7. С. 97] и чтобы царь силами Особого Совещания по обороне поставил под контроль всю деятельность не только казенных заводов, но и министров Сухомлинова, Мак-лакова, Саблера, Щегловитова. В это же время министр Маклаков «всеподданнейше» доносил царю: «Неоднократно я имел счастье указывать Вашему Величеству, что Г[осударственная] Дума и ея председатель, где только возможно, стремятся превысить свою власть в государстве и, ища популярности, стремятся умалить власть Вашего Императорского Величества. Имею честь обратить ваше внимание на поведение председателя Г[осударственной] Думы после вашего отъезда из го-рода Львова. Председатель Думы принял торжественное чествование галичан и, воспользо-вавшись отъездом Государя Императора, держал себя, как бы глава российского государст-ва» [7. С. 98]. На этот раз М.В. Родзянко «переиграл» Маклакова: председатель депутатского корпуса радел за государственные интересы перед монархом, а министр оказался в роли ин-тригана-доносчика - «Маклаков был уволен» [7. С. 99]. Однако правительство сделало выводы: столь топорно интриговать - значит терять лицо и посты, оставаться ни с чем. Поэтому оно поспешило обратить свой взор на сотрудничество с Западом. Поскольку в стране после начала войны «спекуляция, взятки, бешеное обогаще-ние ловких людей - все это достигло неимоверных размеров» [7. С. 111] и вызывало чувство брезгливости у порядочных людей, то тяга к спокойным деловым контактам на паритетных началах, этически безупречному сотрудничеству представлялась естественной, тем более что считалось: уж где-где, а в Европе цивилизованные отношения между деловыми партнерами - это закон, который договаривающиеся стороны уважают и соблюдают без оговорок. Здесь нелишне было бы вспомнить о прошлом опыте сотрудничества морского ведомст-ва России с английской фирмой «Виккерс» в 1905 году, когда англичане охотно взялись за заказ на постройку крейсера «Рюрик». В соответствии с условиями договора, которые пона-чалу удовлетворили обе стороны, фирма обязывалась в кратчайший срок изготовить для на-шей стороны боевой корабль, но без артиллерийского снаряжения: орудийную «начинку» на «Рюрике», относившуюся к разряду военных тайн, Россия была намерена изготовить и установить собственными силами и на своей территории после получения готового крейсера из Англии. Однако вскоре после, казалось бы, успешной договоренности сторон руководство английской фирмы неожиданно заявило о том, что, хотя условия договора соответствовали нормам делового сотрудничества европейских стран, для России «Виккерс» построит корабль в установленные сроки только при условии, если возьмёт на себя также производство и монтаж его артиллерийских орудий [10. С. 53 - 54]. Как показали дальнейшие события, желание изменить текст уже готового к подписанию договора диктовались отнюдь не стремлением фирмы заполучить более дорогостоящий за-каз: «хитрости» «Виккерса» были шиты белыми нитками, поскольку руководство англий-ских судостроителей затевало весь сыр-бор исключительно ради того, чтобы добраться до тайны российских десятидюймовых орудий, первое боевое применение которых при обороне Порт-Артура произвело поистине неизгладимое впечатление на японцев [10. С. 54]. Англия тоже во что бы то ни стало хотела заполучить сведения, представлявшие собой военную тайну России, поэтому, заявив о монтаже на «Рюрике» своей артиллерии и получив на это согласие российской стороны, фирма «Виккерс» через полтора месяца вновь затеяла пересмотр договора с морским ведомством России, доказывая теперь, что английская артиллерия не соответствует требованиям русского заказчика, как будто это только что обнаружилось. Вызывает изумление и тот факт, что после долгой переписки фирме всё-таки выдали чертежи нужных орудий, по которым она их и изготовила. Однако на испытаниях этих пушек обнаружилось, что начальная скорость снарядов при выстреле была слишком высокой, так что ведущие пояски снарядов, изготовленных по английской технологии, срывались. «Без малейших колебаний [российское] ведомство выдало фирме и секрет нагонки поясков»  [10. С. 54]. То, что в итоге оказалось в руках англичан, высоко оценивалось специалистами, признававшими, что русское орудие «выдерживало при испытании 100 с лишним выстрелов без потери меткости», далеко превосходя по этому показателю лучшие британские образцы. Однако на завершающей стадии строительства «Рюрика» «морское министерство выдало “Виккерс” и третий секрет - способ изготовления мягкой палубной брони, которая была ос-воена на Колчинском заводе на основе работ известного металлурга Чернова. Ни в одной стране в это время не могли производить этот вид брони такого качества и таким дешевым способом. <...> Заявив, что при испытаниях ее броня оказалась неудачной, фирма “Виккерс” выманила и этот секрет. Остается добавить, что “Рюрик” тем не менее в срок построен не был. Фирма получила полугодовую отсрочку, но и после ее истечения крейсер не был готов <…>. Фирма должна была заплатить за просрочку около 300 тыс. руб., но, пустив в ход свя-зи, подкуп и угрозы разоблачения высокопоставленных русских чинов, не заплатила ни ко-пейки» [10. С. 54 - 55]. Короткая память наших министров о подобных инцидентах сыграла с ними в Первую Мировую войну злую шутку, потому что ставка на Европу в деле вооружения армии оберну-лась беспрецедентным унижением России. Крах надежды на добросовестное взаимодействие с Западом был очевиден еще тогда, когда в Лондоне готовилось открытие комитета для объединения наших военных заказов за рубежом под председательством великого князя Михаила Михайловича. Считалось, что вполне достаточно соглашения между русскими и английскими промышленниками, входив-шими в состав этого учреждения. Однако в ситуацию вмешалось английское правительство. В тот период пресса Великобритании шумела, публикуя отзывы на интервью со своими ге-нералами, которые сообщили в 1915 году о Первой Мировой войне как о войне на истощение и о том, что Англия едва ли достигнет реального выигрыша даже в случае германского поражения, поскольку слишком высокий ущерб от войны просто не позволит островной империи сыграть привычную роль «третьего радующегося» в европейском конфликте [12. С. 187]. Англии приходилось теперь изыскивать способы отнимать у партнеров часть их доли, не гнушаясь обманных переговорных трюков. Правительство Великобритании поставило комитету промышленников следующие условия: во-первых, предоставление кредитов России должно быть обеспечено присылкой золота «в натуре»; во-вторых, все заграничные заказы для России должны проходить через комитет, т.е. Россия лишена права самостоятельно закупать товары вне Англии; в-третьих, суда, которые доставляли заказы, должны были конвоироваться только английскими крейсерами [7. С. 110; 12. С. 187]. Это и понятно: поскольку германский флот полностью блокировал доступ в Балтику, снабжение России можно было вести только через не слишком крупный порт Архангельск на Белом море, которое было по полгода сковано льдами. Что до снабжения через безопасные дальневосточные порты, то оно принципиально не рассматривалось всерьёз, поскольку «пробег одного лишь поезда от Владивостока до Двинска требовал обслуживания 120 парами паровозов!» [4. Т. 3. С. 12]. Воспользовавшись этим затруднением, англичане потребовали передать им контроль над всем торговым флотом России - якобы для более эффективного управления поставками  [7. С. 110]. Было очевидно, что Россия, заплатив за поставки оружия вперед, притом золотом и по серьёзно завышенным расценкам [4. Т. 3. С. 25], не стала в комитете хозяином положения: «мы находились в зависимости от желаний и произвола английских промышленников» и командования английским флотом, а кроме того, попадали в двойную кабалу при заключении сделок с другими европейскими странами. Проклиная вымогательство, недостойное «великой нации и союзницы», Россия все же подписала в Париже в феврале 1915 года невыгодный для себя договор. Подписи под этим соглашением поставили также министры финансов Англии и Франции. Еще бы! На русские деньги западные страны могли теперь без помех и заблаговременно произвести «всю мобилизацию своей гигантской промышленности. Русская армия никогда не увидела тех тысяч орудий и десятков тысяч пулеметов, за которые деньги были полностью внесены вперед - вместе с жертвенной русской кровью за общесоюзное дело» [4. Т. 3. С. 12]. Последнее обстоятельство связано с тем, что в 1916 г. Франция, поставившая свою подпись под соглашением, на правах распорядительницы стала категорически требовать переброску в Румынию целой русской армии в 200 тысяч человек (что частично соответствовало статье 3 русско-румынской конвенции 1916 г., обязывавшей Россию «послать во время мобилизации румынской армии в Добруджу две пехотные дивизии и одну кавалерийскую для совместных действий» [13. С. 7] - но никак не армию!). В общем и целом Россия в сентябре 1916 года отправила за Дунай четыре дивизии. Но Франция, начиная заступничество за Румынию, не забыла и себя: она потребовала переброску войск и в свою страну - ей понадобилось 400 тысяч русских солдат для создания ударных корпусов, «так как сенегальские дивизии были почти уничтожены и необходимо было заменить их соответствующим материалом. Никто лучше русских солдат не подходил к этой роли» [13. С. 6]. Требование Франции носило возмутительный характер, потому что «русско-французские военные конвенции совершенно не предусматривали отправку русских войск во Францию»  [13. С. 6]. Россия, которая не имела ни снарядов, ни винтовок, ни тяжелой артиллерии, понимая свою зависимость от «союзников», шла на поводу у них, полагавших, что население нашей страны годится лишь в качестве «пушечного мяса». О трагической судьбе наших солдат во Франции и об ужасающих репрессиях по отношению к ним в этой стране написано в «Сборнике секретных документов из Архива бывшего Министерства Иностранных дел». Полурабское существование во Франции породило у наших солдат убеждение в том, что все они «проданы французам за снаряды» [14. С. 263]. Отношение Запада к России отчетливее всего просматривается в мемуарах французского посла М. Палеолога, который был искренне уверен в том, что «когда цивилизованная и высококультурная Франция теряет одного человека на поле сражения, дикая Россия может потерять десять без ущерба для цивилизации» [13. С. 7 - 8]. Российское правительство, уповая на благородство высокоразвитой Европы, не раз допускало должностную некомпетентность. А это давало повод опытным политикам из Франции насмешливо поучать русских, что, мол, «Россия должна быть очень богатой и уверенной в своих силах, чтобы позволить себе роскошь иметь правительство, как ваше, из которого премьер-министр - бедствие, а военный министр - катастрофа». Эта многозначительная фраза звучала особенно лицемерно и цинично в устах тех, кто помогал зарубежным компаньонам облапошивать огромную и мужественную страну: ведь если за время военных действий Российская империя, в одиночку противостоявшая половине объединённых сил Германии и Австро-Венгрии, захватила два миллиона двести тысяч пленных и почти четыре тысячи орудий, что в шесть раз превышало количество военных достижений всех остальных армий Антанты [4. Т. 3. С. 164], то можно себе представить, какого огромного напряжения сил и жертвенности потребовала война от русской армии и от всего населения российской державы. Военные специалисты, оценивая груз, упавший на плечи России, считали, что тяжесть эта была не сравнима ни с какими испытаниями других стран: «одной лишь кампа-нии 1915 года в тех условиях, в которых мы ее проделали, было достаточно для того, чтобы погубить любую из первоклассных армий мира» [4. Т. 3. С. 165]. Русские войска выдержали это испытание с честью, несмотря на беспримерные потери. Однако верховное руководство армии было застигнуто врасплох, когда французский пред-ставитель в Ставке поинтересовался в июле 1917 года числом жертв, понесенных Россией за весь период военных действий, начиная с августа 1914 года. Оказалось, командующие фрон-тами, «три года подряд славшие на убой миллионы русских офицеров и солдат, <…> отда-вавшие обескровленным армиям исступленные директивы “Ни шагу назад!”, воздвигавшие пирамиды черепов на Бзуре, Нарочи, у Ковеля, эти люди ни разу за три года не поинтересо-вались узнать, во что, хотя бы приблизительно, обходится России и русской армии их стра-тегическое творчество» [4. Т. 3. С. 166]. Этот факт с горечью констатировал в 1930-х гг. в своем исследовании военный историк А. А. Керсновский. Что день войны стоил стране 19 миллионов рублей,  подсчитали со всей тщательностью [15. С. 34], а вот подведение ито-гов потерям в личном составе царской армии так и не стало заботой ни верховного командо-вания, ни правительства, ни депутатов, ни лидеров оппозиции - радетелей народных: в Рос-сии «наверху» никто не интересовался «уже использованным человеческим мясом» [4. Т. 3. С. 165]. Как выяснилось позже, кое-какие подсчёты потерь все же велись. Акция эта носила слу-чайный характер и производилась силами некоторых добросовестных военврачей, наподобие доктора Авраменко [4. Т. 3. С. 166]. Эти люди по профессиональной привычке фиксировали сведения об умерших от ран, от отравлений газом, от контузий. Разумеется, данные не могли быть полными, но даже этих сведений достаточно для того, чтобы составить объективное представление о размерах чудовищной катастрофы, постигшей царскую армию: «по очень осторожным исчислениям» можно сказать, что из ее действующего состава за годы мировой бойни «убыло безвозвратно» более шести миллионов  воинов [4. Т. 3. С. 170]. А сколько же тех «неизвестных солдат», о коих ничего не мог сказать ни крест, ни камень на безымянной братской могиле, и тех, что погибли в плену от голода и нечеловеческих условий, сколько «солдатиков, проданных за снаряды», сложило свои головушки на чужбине - не узнает теперь никто. Поистине невосполнимую утрату понесла Русская земля! Несть числа жертвам и среди мирного населения. Многие тысячи их явились весьма странными потерями, связанными с распоряжением Ставки в 1915 году о том, «что для по-беды над врагом необходимо эвакуировать в принудительном порядке прифронтовую полосу на 100 верст в глубину страны» [15. С. 74]. В переводе с армейского на обиходный русский язык это означало следующее: при отступлении русской армии возникала «военная необходимость» создать врагу массу проблем с жизнеобеспечением войск. «В целях обезлюживания отдаваемых неприятелю местностей» [15. С. 33] потребовалось опустошить десятки губерний и выгнать население во внутренние районы России. Этот метод в начале войны применялся лишь в некоторых населенных пунктах прифронтовых территорий: тогда нагайками изгонялись люди по иной причине - из-за обвинения всех поголовно, «без разбора, в шпионаже, сигнализации и иных способах пособничества врагу» [15. С. 32]. В 1915 году силой выгонять стали отовсюду. Если учесть, что фронтовая полоса - в соответствии с распоряжением Ставки - имела протяженность от Балтийского до Черного морей, а ширина ее составляла 100 км, и эта местность была густо населена, то можно себе представить, какого числа людей коснулась эта жестокая акция. В России приказ Ставки не подлежал огласке. Даже на расширенных заседаниях Совета министров не обсуждалась ситуация с беженцами открыто. Только по секретным материалам закрытых совещаний глав министерств можно получить представление об ужасах, творимых по распоряжению командования царской армии в 1915 году. Правительственная элита не искала способов помощи беженцам, а лишь негодовала по поводу безнравственных действий военных, которые проводили не организованную эвакуацию населения, а насильственную депортацию без предоставления изгнанникам транспорта и средств выживания. Сотням тысяч людей военные давали на сборы несколько часов, а затем оттесняли их «от родных гнезд» и сжигали на глазах несчастных их дома вместе с нажитым добром. После этого лишившуюся всего, измученную толпу гнали сплошным потоком в неведомую даль. Тащились повозки с домашним скарбом, брел усталый скот. Накормить, напоить, согреть все это множество обездоленных, конечно, немыслимо. «Люди сотнями мрут от голода, холода, болезней. Детская смертность достигает ужасающих размеров. По сторонам дорог валяются непогребенные трупы. Повсюду падаль и невыносимые миазмы. Широкою волною людская масса разливается по России, усугубляя повсюду тягости военного времени, создавая продовольственные кризисы, увеличивая дороговизну жизни» [7. С. 33]. Положение осложнялось еще и тем, что местные жители «и без того все тяжелее испытывающие бремя военных невзгод», встречали голодных и бездомных беженцев недружелюбно. Министр земледелия А. В. Кривошеин на секретном заседании 4 августа 1915 года объяснял, почему это происходит: «Идут они (беженцы - А. Л.) сплошною стеною, топчут хлеба, портят луга, леса. За ними остается чуть ли не пустыня, будто саранча прошла» [7. С. 37]. Проблему беженцев не решали, а ситуация между тем заходила в тупик. Письма минист-ров «в категорическом тоне» в адрес Ставки оставались без ответа, а закрытые заседания Со-вета министров все больше походили на митинги по поводу безобразий командования армии. Управляющий военным министерством А. А. Поливанов твердил: «С общегосударственной точки зрения недопустимо поголовное выселение населения с уничтожением имущества и всеобщим разорением. К тому же производится грубо и с насилиями, вплоть до убийства карательными отрядами <…> отказывающихся покинуть усадьбу. Сжигание построек и урожая крайне раздражает, и крестьяне даже вооружаются, чтобы охранять свое имущество от уничтожения. Разрушаются фабрики и заводы с запасами сырья и продуктов, к вывозу которых мер никаких не принимается» [15. С. 74]. Министр промышленности В.Н. Шаховской возмущался: «Систематическое опустошение прифронтовых местностей <…> заставляет думать, что командование не надеется вернуть этот край в обладание России» [15. С. 74]. Аграрник А.В. Кривошеин поддерживал: «Ни один народ не спасался собственным разорением». «И нравственным растлением, - добавлял управляющий министерством внутренних дел Н. Б. Щербатов. - Среди этой усталой, замученной, голодной толпы происходит какая-то дикая вакханалия» [15. С. 74]. Для правительства картина была ясна: с ростом числа людей, доведенных до нищеты, отчаяния и дикого озверения, в стране поднималась грозная стихия, но вот где и как ее можно было остановить, какие явления ей будут сопутствовать, - это государственной власти представлялось «уравнением со всеми неизвестными» [15. С. 37]. Нельзя сказать, чтобы министры, имевшие «возможность читать многое из поступавших донесений секретных разведок» [16. С. 56], не предвидели надвигавшейся катастрофы. Однако они упорно продолжали бездействовать там, где требовалось экстренное вмешательство в про-цессы, которые объективно могли перерасти в неуправляемые. Вместо этого министры, «по-дозревая на каждом шагу измену» [16. С. 56], занимались поисками предателей и виновников создавшегося тяжелого положения, исключив из их числа «своих» под предлогом того, что «мы не имеем права неосторожным словом клеймить целые ведомства и окончательно подрывать без того всячески расшатываемый авторитет правительственных учреждений» [15. С. 36]. Не подтолкнули к активизации правительственной деятельности и неисчислимые людские потери, хотя они уже перешли за грань невосполнимости. Опасность этого фактора для хозяйства страны российская власть не осознавала, ориентируясь на мнение западных политиков, которые не учитывали разницы в экономической структуре России и европейских стран и признавали человеческий ресурс нашей страны неисчерпаемым. Однако западные представления не годились для России, так как Европа в хозяйственной практике не сталкивалась с такими особенностями, как суровый климат и технологическая отсталость, которые пагубно влияли на интенсификацию труда, многократно увеличивая нагрузку на долю каждого работника. Европа не знала таких сжатых сроков земледельческих работ, какие имели место в России, - всего около ста дней, не зря называемых в народе «страдной порой», временем мужицкого страдания; Европа не имела и таких просторов, преодолевать которые основной массе населения приходилось чаще всего пешком; Европа не знала и таких холодов, с какими сталкивалось российское население, - а это миллионы кубометров ежегодно запасаемых дров, и т. д., и т. д. Словом, европейцам для достижения сходных результатов в труде не нужно было столько усилий и терпения, сколько требовалось русскому человеку, жизнь которого на самом деле являла собой беспри-мерный образец стойкого преодоления тяжелых жизненных условий. Нежелание объективно заниматься сравнительной корреляцией между мерой трудовых затрат и мерой получаемой продукции в России и Европе выработало у русской власти привычку к подмене понятий в оценке эффективности работы подданных: низкая производительность их труда объяснялась на протяжении веков представителями правящей элиты нерасторопностью, ленью, нерачительностью, бесхозяйственностью и бесталанностью русского мужика, хотя дело было в обычном непонимании властями того, что европейцу хлеб насущный доставался неизмеримо легче. Русским нечего было и думать равняться на Запад еще и по той причине, что там основным было машинное производство, а у нас - главным образом - кустарное, ручное: «количество “лошадиных сил” германской промышленности превышало наше в 13 раз, французской - в 10 раз. То, что немцы и французы делали машинным способом, мы должны были делать вручную. А это требовало в несколько раз большего количества рабочих рук в тылу - как в промышленности, так и в сельском хозяйстве. “Человеческий запас” России оказался относительно гораздо меньшим, нежели в союзных или неприятельских странах - в декабре 1916 года был уже объявлен набор срока 1919 года, тогда как во Франции и в Германии еще не был призван срок 1918-го» [4. Т. 3. С. 247]. Призывы не сказывались на Европе так тяжело, как на России: там «человека на производстве заменяла машина. У нас же призыв очередного срока новобранцев, очередной категории ополченцев вызывал незаживающую рану - истощал соки, которыми питалась страна» [4. Т. 3. С. 25]. Этот вывод подтверждался объективными данными: «пережив мировую войну, в тяже-лом положении оказались все воевавшие страны. В Германии к 1918 году объем валового национального продукта упал на 28 % по сравнению с предвоенным уровнем, в Австрии и Бельгии - на 32, во Франции - даже на 36. Однако <…> все они восстановили свой довоен-ный уровень уже к 1922 - 1925 годам» [17. С. 2]. Что касается России, то масштабы людских потерь и разрушений материального богат-ства страны превзошли все мыслимые пределы. Продолжение катастрофических процессов наблюдалось и после мировой бойни, поэтому в нашей стране к 1920 году «многие отрасли промышленности едва дышали. Добыча железной руды составила 1,6 % от довоенного уров-ня, медной - 0,3 %, производство цемента - 3,2 %, хлопчатобумажной пряжи - 5 %. Маши-ностроение лежало в руинах <…>. По оценкам западных экономистов, валовой националь-ный продукт страны упал в 1920 году до 9,5 % от уровня 1913 года» [17. С. 3 - 4] - иначе говоря, производство жизненных благ в России сократилось на 90,5 %. Но в 1916 году царские министры еще не имели реальных представлений о размерах нараставшего кризиса. Не создав серьезной экономической программы на период войны, они - под аккомпанемент декларируемого лозунга «Всё для победы» - взяли на вооружение волюнтаристски-принудительные методы управления, не считаясь с трудностями фронта и тыла. Упование властей на то, что мы - многомиллионная держава, не выдерживало никакой критики: война перетянула на фронт огромные массы трудоспособного населения, сократив число кустарей и землепашцев к осени 1916 года на 15 миллионов. Человеческий ресурс оказался в столь ощутимом дефиците, что наборы в царскую армию превратились в поисковые бега за уклоняющимися: призывники прятались в лесах, в несжатом хлебе [15. С. 38]. Чтобы облегчить себе задачу, правительство в 1916 году распорядилось набор в армию провести в самый разгар уборки хлеба [18. С. 40] с целью забрать призывников прямо с полей. Правительство рассуждало так: из-за нехватки рабочих рук в период жатвы зерно на многих полях вот-вот осыплется на корню; смотреть на то, как погибает «батюшка-хлеб», было выше человеческих сил для любого землепашца; поэтому уклоняющиеся непременно покинут свои схроны и присоединятся к сборщикам урожая. Однако правительство не предполагало, что такой «хитро» продуманный призыв мог закончиться волнениями в крестьянской среде, причем такой силы, что руководству страны пришлось немедленно отказаться от пагубной «рационализации»: «призыв под знамена» перенесли на более поздний срок. Но дело было сделано, и доверие к власти оказалось подорванным у самой покорной части населения. Мало того, будоражащие новости об этом происшествии попали и во фронтовые окопы, и бессловесный «солдатик» - «святая серая скотинка» [4. Т. 3. С. 24] - тоже зароптал: фронт утопал в крови, трудяги тыла надрывались, работая за себя и за ушедших на войну, а правительство свирепствовало, но не ради порядка и справедливости, не против тех, кто нагревал руки на войне, а против обездоленных, число которых безостановочно множилось. Последнее обстоятельство было особо тревожащим фактором: в России к тому времени насчитывалось более 3 миллионов безземельных семей [19. С. 102], а это означало, что к многомиллионной армии инвалидов войны и беженцев, практически лишенных средств к существованию, добавилось еще примерно 18-20 миллионов нищих. В условиях тыла, изнуренного войной, все они были обречены на голодную смерть из-за того, что правительство не сумело организовать использование этого человеческого ресурса на благое дело в стране, где нехватка рабочих рук носила уже злокачественный характер: поля зарастали бурьяном, урожаи зерна резко снизились; заводы не снабжались углем и, чтобы они не остановились окончательно, топливные запасы армии и флота делили «по-братски» [16. С. 57]; гужевой промысел был парализован после того, как лошадей реквизировали для нужд армии [4. Т. 3. С. 245]; на железных дорогах беспорядок и разруха - нет угля, вагонов, неисправны паровозы, состояние путей катастрофическое [20. С. 8]; начатое в 1911 году строительство Южно-Сибирской магистрали было окончательно заморожено, несмотря на угрозу в европейской части России и на фронтах голода [20. С. 8], возникновение которого связывалось с невозможностью доставить сибирское, алтайское и казахстанское зерно в места хлебного дефицита (огромные запасы его неподобающим образом хранились на станциях за Уралом и превращались в труху). Уже в сентябре 1915 года вопрос о продовольственном снабжении встал очень остро, но министры на секретных правительственных совещаниях так реагировали: «Лучше не останавливаться на безобразиях тыловой жизни. Можно с ума сойти от всего этого, особенно при сознании своего полного бессилия бороться. Какое ужасное впечатление на местах и какие последствия. Страшно подумать, какие отсюда напрашиваются выводы и у страждущего обывателя, и у раненых воинов, и у всей фронтовой массы. Фатальное время» [15. С. 130]. Однако правительство самоустранилось от организационных проблем и предпочло все заботы переложить на плечи местных чиновников, которые стали заложниками ситуации, так как в местечках с трехтысячным населением число жителей в одночасье и без предварительного предупреждения внезапно вырастало до 10-11 тысяч - а помощи не было никакой. Чтобы избежать гуманитарной катастрофы, местные чиновники придумали, что решить проблему можно, заставив население делиться продовольствием, которое передавалось бы остро нуждающимся. «Народ стонет. У него отнимают последние запасы, расплачиваясь за них какими-то бонами» [15. С. 130], - докладывал управляющий министерством внутренних дел. Но никто ничего иного придумать не мог. Осенью 1915 года вместо энергичной и толковой организации дела правительство узаконило практику отъема у населения «излишков» и послало в ряд губерний воинские подразделения для принудительного изъятия хлеба у крестьян под «облигации» - расписки, обещавшие компенсацию после войны [21. С. 34]. Так в быт российского народа вошло новое понятие - продразверстка, которая внесла еще больший хаос в жизнь измученного народа. В деревнях люди трудились не разгибая спины, и, хотя почти весь урожай у них насильно отбирали на нужды армии и промышленного тыла, на фронте и в городах  все равно голодали. Председатель Госдумы Родзянко заверял, что «в России всего вдоволь» [7. С. 157], а причину «полной государственно-хозяйственной разрухи»  [7. С. 155] надобно поискать в правительственном кабинете. Михаил Владимирович приво-дил убедительные факты, свидетельствовавшие как о некомпетентности министерских руко-водителей, так и о безответственности исполнителей, которых,  при наличии огромного чи-новничьего аппарата некому было призвать к порядку. Разговор председателя Госдумы кос-нулся прежде всего продразверстки, проводимой в приказном порядке. Поскольку она была «между губерниями сделана неправильно, таким образом, что хлебные губернии поставляли недостаточно, а губернии, которым самим не хватало хлеба, - были обложены чрезмерно»  [7. С. 168], то результат бюрократически бездумного планирования не замедлил сказаться: «крестьяне, напуганные разными разверстками, переписками и слухами о реквизициях, стали тщательно прятать хлеб, закапывали его или спешили продать скупщикам» [7. С. 168]. Некомпетентность руководителей, помноженная на безответственность исполнителей, вела к нарастающему озлоблению жителей губерний. Проходя, например, по Петрограду, где «уже чувствовался недостаток мясных продуктов» [7. С. 123], любой человек мог «встретить вереницы подвод, нагруженных испорченными мясными тушами, которые везли на мыловаренный завод. За Балтийским вокзалом были навалены горы гниющих туш. Оказалось, что это мясо, предназначавшееся для отправки в армию. По обыкновению, министерства не могли между собой сговориться: интендантство заказывало, железные дороги привозили, а сохранять было негде, на рынок же выпускать не разрешалось. Тысячи пудов мяса, конечно, погибли. То же самое происходило и с доставкой мяса из Сибири: от недостатка и неорганизованности транспорта гибли уже не тысячи, а сотни тысяч пудов. Виновников, конечно, не нашлось, так как один сваливал на другого, а все вместе - на общую бесхозяйственность» [7. С. 123]. Простые люди не могли понять, почему они живут впроголодь, а чинуши отнятое добро гноят. Верховная элита страны между тем продолжала обсуждать больные вопросы, по-прежнему не зная, что делать с миллионами голодных, отчаявшихся людей. Власть была за-нята составлением новых докладов, проведением очередных совещаний и заседаний. Внешне всё было как всегда. Но вдруг что-то оборвалось, и государственная машина сошла с рельсов: к февралю 1917 года царское правительство привело свой многострадальный народ к «бескровной» революции измученным, обобранным, не верящим никому, бесповоротно разошедшимся с властью, не ведающим, куда пойдет страна и где найти силы, чтобы выжить и победить нищету и разруху.