БЮРОКРАТИЧЕСКАЯ СПЕЦИФИКА РЕНТООРИЕНТИРОВАННОГО ПОВЕДЕНИЯ В ЭКОНОМИКЕ СССР И СОВРЕМЕННОЙ РФ

Крах либеральных попыток реформирования экономики постсоветской России, доста-точно явственно заметный к концу второго десятилетия XXI века, напрямую связан с по-верхностным анализом реформаторами собственного хозяйства как наследия тенденций столь же неглубокого и искаженного исследования советской экономики и ее эволюции. Он так же заметен, как, однако, и закономерен, поскольку основан на мнимых теоретических основаниях. Такими мнимыми основаниями в теории явились как, во-первых, сформулированные различия в экономических системах СССР и современной РФ, возведенные на уровень принципиальных по рыночно-нерыночному критерию противоположности, так и, во-вторых, отказ от анализа практического воплощения взаимосвязи теоретической пары базовых терминов «бюрократия-собственность». Подобное воплощение их взаимосвязи в практике советского хозяйствования оказалось при модификационной смене экономической системы не затронуто реформами и ответственно, по сути, за сохранение и расширенное воспроизводство избыточного монополизма в этой системе. Исторически первые подходы советской экономической мысли к проблеме анализа именно экономической роли бюрократии (то есть не социальной, не политической и в целом вне других ее составляющих, оказывающих активное обратное влияние на укрепление собственно экономической роли) связаны были с цитированием положения, сформулированного К. Марксом относительно связи бюрократии с собственностью. Так, в своей работе «К критике Гегелевской философии права» К. Маркс лишь однажды в одном-единственном положении упоминает, что «бюрократия имеет в своем обладании государство …: это есть ее частная собственность» [1, с. 272]. Советская экономическая школа использовала указанный выше тезис К. Маркса в силу отнесения его автором именно к буржуазным государствам как к государствам, признающим право частной собственности, противопоставляя себя и свою экономическую систему этим государствам на сугубо идеологическом основании как якобы принципиальном различии своей и «буржуазных» экономических систем. Однако цитировать положение - еще не значит применять его для дальнейших исследований, тогда как само исследование базовых экономических сторон функционирования бюрократии для анализа хозяйства буржуазных государств априори во времена СССР оказалось полузакрытой тематикой. Причем закрытой данная тема считалась не столько из-за достаточности имеющегося теоретического анализа К. Марксом как основным идеологом оснований для развития советской системы хозяйства, сколько еще и в связи с негативной оценкой потенциала невольно возникающих практических сравнений зарубежных аналогов с имевшимися в собственной экономике яркими проявлениями бюрократических свойств системы управления хозяйством. Касаемо внутреннего анализа проявлений бюрократизации в экономике СССР, специфика закрытости (либо приближающейся идеологическими запретами к абсолютной ограниченности) тематики привела к тому, что дальнейшие исследования относительно тесноты связи бюрократии с собственностью затрагивали лишь единичные возникавшие в развитии советского хозяйственного механизма проявления этого положения К. Маркса. Если же и анализировалось влияние бюрократии советской политэкономией, то только сообразно традициям политэкономических советских школ, то есть не только внерыночно, но и с полным отвержением даже возможности всякого упоминания о порождаемом спецификой бюрократической собственности столь же специфичном рынке времен СССР. Такой подход в советской политэкономии, как и одновременно его простейшая противоречивость, были фактически обобщенно, вкратце описаны в беседе директора института экономики АН СССР Л. И. Абалкина со специальным корреспондентом, опубликованной в журнале «Огонек» в 1989 году. Данная публикация в научном плане ценна именно емкой, сжатой квинтэссенцией взглядов политэкономии СССР на природу собственности в СССР. Так, Л. Абалкин упоминает о допустимых трактовках выражения сущности собственно-сти в СССР, при которых понятие «наша» собственность приравнивается к «чужой, казен-ной» и «ничейной» собственности. Фактически в этом подходе внешне обозначается углуб-ление анализа экономической действительности. Так, государственная собственность фор-мально была конституирована для выражения и реализации ею общенародной собственности на все объекты и процессы, не признаваемые за подсобную для домашнего хозяйства личную собственность. В связи с этим исследователь имеет возможность перейти к характеристикам бюрократических свойств казенной собственности как конкретным проявлениям бесконтрольности отчужденной собственности (в виде воровства, бесхозяйственности и расточительства в управлении ею). Однако здесь же Л. Абалкин приводит и контраргумент по поводу противоречивости подобной глубины анализа, указывая на логичное возражение, выдвинутое его коллегами против признания собственности за «ничейную»: «…собственность «ничейной» не бывает… Но если не ничья, то чья?..» [2]. Используя фактически иную форму вывода К. Маркса, Л. Абалкин формально констати-рует далее как итог логических посылок и рассуждений, что собственником в системе госу-дарственного представительства общенародной собственности является административный аппарат, то есть речь идет о той самой бюрократии как субъекте контроля и реализации пол-номочий собственника. Однако данный вывод есть неглубокий, поверхностный, так как даже К. Маркс, в чьи задачи не входил прямой анализ бюрократии при написании процитированной работы, рассмотрел ее глубже, чем простое упоминание об административном аппарате, так как затронул ее через термин «корпорации», упомянув, что «…бюрократия … есть корпорация государства…» [См.: 1, с. 270]. Тем самым К. Маркс, по сути, соотносит бюрократов как частичных сособственников в рамках совместно реализуемой ими частной собственности как корпоративной, а само государство как частную собственность рассматривает при этом как крайнюю вершину в различных возможных вариантах существования государственности [См.: 1, с. 348]. То обстоятельство, что К. Маркс ведет речь о выводе на основе исторической формы майората, вытекающем из принципа «единонаследования» власти, нисколько не отменяет идентичности подобного же вывода о пограничной крайней вершине и для случая абсолютного отношения бюрократии к государству как своей совместной корпоративной собственности. Основанием признания за идентичность пограничным крайним вершинам в абсолюте корпоративной формы власти как частной собственности на государство является вывод экономической теории о том, что совместный тайный сговор есть лишь иное выражение мо-нополии как рыночной экономической структуры, то есть того же комплекса абсолютных прав одного субъекта, который и описывается системой майората. Именно по этой логиче-ской части идентичности стоит признать сугубо историческим и относящимся к анализу конкретной работы Г. Гегеля согласие К. Маркса на признание им осуществления государ-ством своих «особых» функций и сфер деятельности государства как государственной, а не частной собственности, посчитавшего это за «тавтологию» [См.: 1, с. 242]. Наоборот, как раз в крайнем пограничном вершинном состоянии абсолют частной собственности бюрократии на государство подразумевает любые вариации из комплекса ее правомочий на государство как свой собственный ресурс, включая и права частной собственности на государство как на социальный институт власти, превращаемый ею в собственный фактор производства. То есть среди права частной собственности бюрократии на государство в потенциале аб-солюта пучка прав собственника оказываются и такие особые сферы и функции государства, как правотворчество, огосударствление собственности и управление ею и в целом эволюция государственно-регулируемого хозяйства, ее степень и характер в текущий период и на пер-спективу. Аналогично абсолют частной собственности бюрократии на государство подразу-мевает и возможность постоянного воспроизводства состава персон -представителей власти от имени народа через электоральный процесс: для этих и подобных возможностей доста-точно лишь нормативно-правовое закрепление государством собственного желания на ис-ключение из доступа других агентов и способности их влиять на восстановление изъятых прав. Специфической основой существования потенциала данного абсолюта выступает осо-бое свойство самого производственного процесса, осуществляемого бюрократией - скры-тость ее действий от контроля как ее специфическое таинство, постоянно подчеркиваемое К. Марксом в цитируемой работе термином особого духа бюрократии - спиритуализма. По экономической сути, это есть право на таинство промежуточного продукта при осуществле-нии бюрократией производственного процесса - продукта, формально необходимого для единственно полезного результата в виде оказания конечных услуг обществу (с учетом опре-деления института государства как предназначенного для предоставления конечных обще-ственных благ и услуг населению). И чем более бюрократ, представляющий имя общества (народа) в осуществлении пучка прав власти на управление этим же обществом, способен тайно от данного общества проводить свои манипуляции с производством собственного промежуточного продукта, тем больше потенциал этой общей основы для реализации част-ной собственности бюрократии на государство. Однако то свойство корпоративности как «со-собственности» власти бюрократии на го-сударство, которое позволяет осуществлять абсолют пучка правомочий на государство как ее совместную частную собственность, в силу множественности участников корпорации является одновременно и одним из ограничителей этого спиритуалистического абсолюта во властном потенциале, сводя его к редким проявлениям единства действий всех участников. В реальности множественность состава корпорации требует отдельных частичных согласований участников корпорации по осуществлению совместных действий. Формально кажется, что таким согласованием в бюрократической корпорации служит общее для всех корпораций иерархическое вертикальное построение с разделением полномочий и совокупностью регламентов осуществления должностных функций, а также функций по координации воздействия и взаимодействия между собой должностных лиц по структуре государственных институтов, организаций и их подразделений. Отчасти иерархический алгоритм согласований по стратегическим, наиболее важным вопросам развития и действует, когда внутри корпорации бюрократов по принципу абсолюта правомочий вышестоящего в иерархии выражать интерес и выступать от имени нижестоящих последовательная передача правомочий по стратегическим решениям создает абсолют вершинного бюрократа выражать единый совместный интерес и выступать одному от имени всех. Однако множество частных единичных решений и производимых на их базе продуктов корпорации не может быть охвачено и проконтролировано стратегическими агрегатными решениями, в связи с чем корпорационная специфика единства интереса частичных сособственников по реализации каждым из них права частной собственности на государство проявляется чаще в совсем ином и весьма специфичном процессе, принципиально отличающем корпорацию бюрократов от любой другой классической частной корпорации. Так, в классической частной корпорации есть персонифицированный конечный соб-ственник, явный или сокрытый, но при этом наиболее близко находящийся к контролю про-цессов в корпорации. Он есть либо обладатель контрольного пакета акций, в том числе через участие в директоратах других компаний акционеров, либо более близкий к функциональной сути бюрократических профессиональных действий глава администрации корпорации. Глава администрации, в частности, может быть больше фактическим собственником, чем номинальные владельцы акций, при ситуациях значительной распыленности собственности либо отстраненности текущего конечного собственника из-за его предпочтения к получению доходов по типу рентных, с малым интересом к реальным процессам контроля обеспечивающего ренту объекта. Напротив, в бюрократической корпорации государственных служащих конечный соб-ственник слишком отдален от множества частных и частичных местных решений представителей бюрократии. В связи с этим осуществление функций сособственника в своих узкогрупповых корыстных интересах неизбежно возникает через формирование особого типа экономики, подобной предпринимательской, - экономики согласований. В такой экономике интерес бюрократа по реализации в свою частную пользу власти бюрократического сособственника не находит иного выражения, кроме как организации взаимных торгов по интересам меж участвующими в согласованиях определенных взаимных действий либо одиночного действия осуществляющего через это свой частный интерес бюрократа. Подобные бюрократические торги, названные в научной литературе бюрократическим (или административным) рынком, - это, собственно, и есть следующая и одна из первых теоретических новаций, возникшая в рамках сохранявшихся политико-экономических объяснений сразу после этапа замены советской теории экономики на зарубежную рыночную теорию «экономикс». Автор термина «бюрократический рынок» («административный рынок») прямо не выявлен в научной литературе, однако первичным его упоминанием стала, по-видимому, публикация В. Найшуля в 1991 году. Именно ее процитировал в своем произведении «Государство и эволюция» Е. Т. Гайдар - важнейшая публичная персона официальной экономической власти в РФ 1990-х годов, ставшая фактическим публикатором термина для широкой общественности. Е. Гайдар опирался на простейшее определение В. Найшулем не самого бюрократического рынка, а экономики согласований на его базе, за которую В. Найшуль и признал «сложный бюрократический рынок, построенный на обмене-торговле, осуществляемом как органами власти, так и отдельными лицами. В отличие от обычного денежного рынка товаров и услуг на бюрократическом рынке происходит обмен не только и даже, пожалуй, не столько материальными ценностями... но и властью и подчинением, правилами и исключениями из них, положением в обществе и вообще всем тем, что имеет какую-либо ценность» [3, с. 108]. Однако, как только Е. Гайдар сформулировал проблему роли бюрократического рынка для анализа, так он ее фактически сразу же и закрыл для своего собственного более детального изучения, равно как и для своих сторонников, заявив, что «Аналогичный «бюрократический рынок» есть и был всегда. Но в нормальной рыночной экономике он занимает подчиненное положение по отношению к рынку, где действует закон цены» [См.: там же]. Далее в своей работе Е. Гайдар, хоть и анализирует различные проявления бюрократического рынка, однако считает их уходящими в историю. Основанием для этого Е. Гайдар полагает успешность собственных усилий по формированию данной указанной им «нормальной рыночной экономики» в рамках своего экономико-административного руководства федеральным органом власти РФ. К сожалению, приходится констатировать, что фактический глубинный анализ связи отечественной экономики с бюрократическим рынком так и не был проведен в экономической теории. В результате сама реформационная деятельность Е. Гайдара, по сути, обанкротилась, судя по современным результатам воплощения желаемого в задумках реформ на практике реформируемого хозяйствования. Причиной этого как раз и был отказ от анализа бюрократического рынка, поскольку при его отсутствии реформатору пришлось пытаться менять хозяйство двумя теоретическими представлениями - того, чем меняет, как и того, что именно он меняет. Средством явился абстрактный теоретический конструкт реформ - рыночные принципы, сформулированные на базе чисто теоретических зарубежных представлений о способах формирования в отечественном хозяйстве рынка, а объектом - также теоретический конструкт, причем зарубежный - советологические представления об экономике СССР. То есть фактически вместо глубинного анализа собственного хозяйства и выяснения раз-личия, что именно означает принципиальная разница между тем, много или мало в экономике этого бюрократического рынка, Е. Гайдаром, как отечественным экономистом, предпочтение было отдано исключительно чужому и внешнему взгляду на экономику советологами. Уже одно это говорит о перспективе банкротства подобных попыток реформирования отечественного хозяйства, особенно учитывая, что фактически данные советологи не выполняли в экономике СССР абсолютно никаких действий, чтобы их взгляд со стороны оказался бы более глубоким, чем тех, кто ее наблюдал. Неудивительно поэтому, что и дальнейший анализ в терминологиях бюрократического рынка, с заменой С. Кордонским самого термина на иной - «административный рынок», фактически ушел лишь в частности отдельных мелких проявлений бюрократического рынка, как то «административная валюта» и другие его отдельные проявления. Административным С. Кордонский назвал рынок как системой, «в которой социальные статусы и потребительские блага конвертируются друг в друга по определенным, отчасти неписанным правилам, меняющимся во времени», причем уже и с отрицанием С. Кордонским самой бюрократии как социального слоя вообще для СССР и современной России [4, с. 11]. Возможно, С. Кордонский посчитал бюрократию за вид страта вместо слоя, либо по ка-ким-то иным своим соображениям отрицания (например, из-за неофициальной конкуренции между некоторыми ведомствами или из-за подобных попыток построения оснований для отрицания). Однако ни закономерностей общих основ поведения бюрократии, ни типичных форм деятельности ее в хозяйственной системе СССР это ее отрицание не может касаться, вне зависимости от того, страт она или слой. По части форм деятельности сформулирован-ный ранее вывод о производстве промежуточного продукта бюрократом важен как раз тем, что позволяет понять ряд принципиальных особенностей в реализации частной собственно-сти бюрократии на государство. Так, появившейся во время существования СССР специфичной формой спиритуализма, которую К. Маркс в современной ему бюрократии еще не мог видеть, является особый вид промежуточного продукта бюрократии, именуемый «план». То самое, что К. Маркс возво-дил как средство для замены рынка в координации действий агентов, сыграло с его теорией роль «злой шутки», воплотившись в реалиях экономики СССР и подчеркнув тем самым принципиальную ошибку теоретика - ошибку, связанную как раз с непониманием промежу-точной сути плана как продукта деятельности бюрократической корпорации. Теоретическая ошибка и крах надежд К. Маркса в отношении эффекта от замены рынка планом в том и состояла, что сообразно тем же воспроизводственным правилам экономики план как промежуточный продукт обязан был создать вокруг себя и отношения по поводу производства, распределения, обмена и потребления данного продукта. Причем отношения эти стали всеобщими из-за всеобщности распространения плановой формы ведения хозяй-ства в СССР. И, уж если и пытаться Е. Гайдару использовать в реформах образ реальной, а не мнимой советологами экономики, то и следовало тогда вместо полного отрицания полез-ности анализа советской политэкономией своей экономики увидеть в ней то лучшее, что ею было сформулировано: теорию о всеобщности планирования и соблюдении правила «демо-кратического централизма» в планировании. Да, безусловно, требовалось критическое переосмысление наработанного аналитическо-го пласта теории, включая правила демократизма (как раз и создававшие всеобщность воз-можности торгов и план как их единственную всеобщую типичную форму), но не отказа, не отрицания анализа и роли плана, а потому и автоматически произведенных системой плани-рования модификаций в бюрократическом поведении советской номенклатуры. Уход в ана-лизе С. Кордонского на частности отдельных административных прото-валют (бумаг от вер-ховного органа сособственников как прав на действия) и дальнейших производных от них форм приближения к классическому их наполнению комплексом благ и услуг (товаров, льгот, привилегий) важен, но также не позволяет видеть единой рыночной общности отно-шений в СССР - плана. А именно по поводу плана и через него как раз и развертывались типичные действия бюрократических сособственников для реализации в свою пользу возможностей частной собственности на государство. Так, по экономической сути результатов деятельности бюрократического аппарата по оказанию населению общественных благ и услуг, план как целеполагание есть всеобщая классическая форма промежуточного продукта, то есть никакими своими составляющими не входит в число конечно потребляемых населением общественных благ и услуг. Попытка го-сударством в соответствии с марксистско-ленинской теорией заменить собою рынок с по-мощью собственного промежуточного продукта создала лишь особый рынок внутри самого государства. Но рынок - не тот исключительно бюрократический, который, по Е. Гайдару существует всегда, а всеобщий и специфический, соответствующий всеобщности в СССР планирования как совокупности действий по производству промежуточного продукта. Уж если и пытаться отрицать, как С. Кордонский, бюрократию как слой в СССР, то - только на том основании, что в нем каждый представитель общества был со-бюрократом по созданию собственной частички единого пятилетнего плана развития национальной экономики, вы-полняя именно в этом единственном действии формально провозглашенную общность об-щенародного типа собственности. Общенародную форму собственности в плане как раз и создавала государственная бюрократия, маскируя свой распорядительный комплекс прав под совместно-всеобщий. Модификацию принципа бюрократического поведения с помощью плана в формально всеобщий для любого работника в СССР принцип как раз и не заметил Е. Гайдар. Уже даже поэтому его борьба с желанием бюрократической номенклатуры прибавить к власти соб-ственность через формальную отмену правил планирования простым обратным возвратом отношений открытого рынка не могла увенчаться успехом. Для зарубежных стран не свой-ственно было распространение психологии бюрократического поведения на тех агентов экономики, которые не имели никакого отношения к самой бюрократии, не возникло там и производных отношений по участию рыночных агентов одновременно в теневой и легальной экономических сферах. Плана как рычага влияния не стало в постсоветской экономике РФ, но психологию поведения агентов экономики, возникшую у части агентов за пределами бюрократического круга советской номенклатуры, это не могло поменять. А психология агентов принципиально поменялась благодаря длительному действию всеобщности планирования и его принципа демократизма. Вопреки мнению Е. Гайдара о том, что в экономике СССР до середины XX века из-за тоталитарного приказного ее характера координации не было повода к распространению отношений, связанных с торгами на бюрократическом рынке, следует отметить само по себе наличие оснований как имеющегося потенциала для распространения в дальнейшем отношений торга. Этими основаниями служило само планирование и его демократический централизм. Так, тоталитарный приказ о принятии на себя обязательств по плану не отрицал ограни-ченного демократического варианта поправки, как минимум в сторону повышения нормы, принимаемой за план, как не отрицал он и появление на верхних этажах решений о ситуациях возможности первых корректировок плана в меньшую сторону. Разумеется, реальный потенциал торгов по поводу плана мог быть реализован в практических действиях лишь при постепенной смене тоталитарной приказной формы на большую степень демократизма в плановом централизме, хотя наличия принципа демократизма это не отменяло, а потому не могло отменить и сам потенциал для торга. В связи с этим стоит подчеркнуть, что и само формирование торгов за план также не было чьей-то сознательной, пусть и тайной с государственным уровнем секретности, инициативой. Торги за параметры плановых заданий, с противоположными интересами по объемам и ресурсам задания со стороны смежных в плановой иерархии контрагентов, возникали посте-пенно, путем пробных самостоятельных инициатив контрагентов по плановым сделкам-согласованиям. Они постепенно лишь становились рутиной привычных действий и навыков контрагентов в плановых согласованиях. Постепенно же они затрагивали и контрагентов, причем лишь тех из них, кто задумывался о подобной возможности собственных торгов со смежным иерархическим звеном (вышестоящим либо нижестоящим), являя собственную инициативу для агента-соучастника по производству единого промежуточного продукта в виде пятилетнего плана развития национальной экономики СССР. Среди рабочей среды такие торги «за план» возникали, в первую очередь, у ряда рабо-чих-сдельщиков, вынужденных выполнять фактическую работу лишь к концу рабочего ме-сяца в связи с авральным режимом работы из-за нерегулярности поставок ресурсов на пред-приятие. Так, аврал как характеристика работы давал возможность рабочим-сдельщикам «выторговывать» у мастера свободу распоряжения длительными временем вынужденного простоя взамен на согласие сверхнормативного труда при восстановлении поставок ресур-сов. Особой формой неявно выраженного результата подобного планового торга были по-следствия в виде снижения расценок оплаты за единицу выработки для тех рабочих-сдельщиков, кто одномоментно и резко перевыполнял установленное ему плановое задание. Наличие решения о снижении нормы подразумевало здесь не только избыточную оплату труда планово-нормировочного труда работников соответствующего производственного отдела, связанную с технико-технологическими ошибками при планировании-нормировании выработки, но и экономическую сторону оплаты за план по выработке изделий сдельщиком как за промежуточный продукт управления объектом деятельности. Более устойчиво воспроизводимой формой торгов «за план» стала практика согласова-ний плановых заданий между директоратом предприятий и двумя специально созданными для плановых согласований гипер-монополистами государственного планового управления в СССР - Госпланом и Госснабом. Однако в любом из плановых торгов, будь то торги самого директората либо описанные торги внутри предприятий, присутствовала единая ценностная сущность торгов, по поводу которых они и происходили - процентного прироста. Приростной процент какого-либо из плановых показателей (выпуска или объема его материально-ресурсного обеспечения, трудовых усилий) как раз и являлся всеобщим единым ценностным объектом торгов. Внешне кажется, что при отмене планирования как государственного обязательного все-общего принципа управления и контроля развития хозяйства исчезает и повод анализировать сущность происходивших действий, уходящих, мол, целиком и полностью с этой отменой в экономическую историю. Однако смысл бюрократической модификации в поведении населения состоял вовсе не в том, что агенты задумывались о процентной величине как объекте торгов. Для того чтобы процент изменения показателя был объектом торгов, агент должен был анализировать собственную капитальную основу для торга, которая использовалась как его торговая сила в отношениях с контрагентом «за план». Такой торговой силой любого агента во всех торгах «за план» выступал капитал его оппортунистического поведения по отношению к контрагенту - именно он являлся для агента его исходным ресурсом для дальнейшего торга. Сброс плановой формы регулирования хозяйства, осуществленный Е. Гайдаром по ре-комендованным советологами реформам, потому и не нес в себе никакого радикального ре-форматорства, что уничтожал одномоментно лишь саму плановую форму, но не сохранявше-еся материальное основание обнаружения агентом капитального ресурса оппортунизма как поиска в дальнейшем иных оснований своей капитальной силы оппортунизма. Материальной основой оппортунизма выступал поиск ренты, в силу чего рентоориентированное поведение постсоветских рыночных контрагентов стало заметно, причем практически сразу же с начала реформ, параллельно их ходу развития и как реакция на любое из их направлений. Казалось бы, рентоориентированное поведение было отмечено исследователями в ходе реформ [5] и стало предметом дальнейшего подробного анализа. Однако замечено оно было лишь для макроэкономического, по сути, типа анализа - для тех видов поведения предпри-нимательских агентов микроэкономики, кто использовал наличную макроэкономическую структуру наиболее прибыльных товарных и ресурсных рынков для извлечения выгоды в свою пользу. Напротив, та незамеченная основа рентоориентированного поведения, которая и сыграла свою логичную роль в обанкрочивании радикальных реформ Е. Гайдара, связана как раз с эффектами исключительно микроэкономического плана. Она вытекает из действий бюрократической формы организации деятельности и состоит в способности бюрократа влиять на создание в каком-либо сегменте рынка локальной монополии. Здесь и далее под локальной рыночной монополией понимается создание монопольного ограничения путем локализации рыночного сегмента и организации исключения из доступа к нему агентов. То есть речь идет о самых различных основаниях локального монополизма, включая создающиеся нормативными воздействиями искусственные барьеры цен или искусственные негласные соглашения, а не только классические случаи влияния транспортного фактора на территориальную ограниченность доступа из-за становящихся запредельными издержек. Локальный монополизм как отражение рентоориентированного поведения был той самой сущностью плановых торгов, которая не исчезла с заменой планового регулирования для постсоветского рынка. Локальный монополизм рабочего-сдельщика выражался в его личном соглашении с мастером как его непосредственным начальником. Он не распространялся на других рабочих и не мог быть замечен ни на верхних этажах планирования в СССР, ни тем более советологами. Это была классика подключения в СССР теневых процессов к легальным, причем таких теневых, которые не относятся к незаконным, так как рабочий-сдельщик имел план без инструкций по графику его почасового или ежедневного выполнения. Не является случайным, поэтому, и появление ярко отличной от мировых тенденций специфики развития теневой экономики в современной российской экономике. Она связана с одновременностью параллельной работы легального бизнеса в теневой экономике и ее отношениях. Но основанием параллельности функционирования на двух рыночных сегментах служит наличие изначальной интеграции теневых мотивов в структуру интересов агентов легального бизнеса как результат появления психологии постоянного поиска выгод от интереса к локальному монополизму, а не только вынужденного характера участия в ней, напоминающего объяснения про «подработку на долю ставки». Принципиальная разница между ситуациями классических форм монополизма, с ко-торыми активно боролись в реформах Е. Гайдара и законодательном их обеспечении, и локальным монополизмом как раз в том и состоит, что формальное разукрупнение первых создавало парадокс противоположности результата. Формально при разукрупнении рушился классический вид монополизма, отражаемый статистической картиной структурных изменений хозяйства, а при этом локальный монополизм, наоборот, с таким разукрупнением возрастал. Отражением этого стало уничтожение ряда производств зарубежными конкурентами, внедрявшимися на поле локального монополизма через скупку российских предприятий, включая последующее закрытие части из них как ликвидацию потенциальных конкурентов. Парадоксальный результат имел вполне логичное рыночное основание, поскольку предпринимателю безразлично, какой тип рыночной структуры конкурента использовать для закрепления стабильного роста собственной компании путем работы на поле конкурента. Открытие рынка и замена им плана как регулятора хозяйства, таким образом, нисколько не поменяли интереса агентов к использованию рентоориентированного поведения для со-здания ситуаций локальных монопольных сегментов на рыночном экономическом поле постсоветской России. Попытка в дальнейшем ограничить проявления интереса к корруп-циогенным составляющим в действиях чиновных агентов есть, безусловно, положительный элемент дальнейших реформ в области проявлений локального монополизма в новом веке, однако она решает лишь незначительную часть проблем прямых составляющих и не может затронуть всей совокупности появления локальной монополии от действий, включая и эко-номические. Например, определенное действие чиновника по механизму взимания арендной платы за земельные участки способно создать такую ситуацию локального монополизма от взлета арендной платы, что почти в одночасье сменить массу частных предпринимателей рынка потребительских ежедневных продуктов питания на присутствие вокруг потребителей одних и тех же ритейлерских фирм. Подобная ситуация сложилась на потребительском рынке города Омска в 2017 - 2018 годах благодаря действию одного из принятых в 2015 году постановлений (№ 108-п) по взиманию арендного платежа с предпринимателей [6]. В свою очередь, она есть лишь один из случаев более широких попыток использования принципа, распространяющегося за последние годы в разных областях экономической деятельности в РФ - что принимаемое какое-либо положение может иметь обратную силу для прошедшего периода хозяйственной деятельности агентов. Применительно к описанной ситуации результатом явилось даже то, что ритейлеры вынуждены были от неожиданности доставшегося им для преобладания на нем крупного городского рынка давать право собственным находящимся в шаговой потребительской доступности магазинам на ценовую дифференциацию части своего ассортимента. Коррупциогенность подобных решений чиновников выявить гораздо сложнее, требуя подробный анализ действий по всей подобной практике в других регионах как вторжений фирм, так и действий чиновников. Однако создание в описанной ситуации локального монополизма продавца для потребителей как результат действия чиновника есть лишь частный случай аналогичных других результатов, равно как и наличия возможностей к их появлению. Безусловно, является ли описанная ситуация на потребительском рынке города Омска результатом элементарного просчета (ошибок) в действиях чиновников либо сознательным скрытым использованием ими силы собственного оппортунистического поведения ради реализации выгоды от комплекса их прав на действия, определяемых властными полномочиями, - определить невозможно. И причинами затрудненности оценочных суждений здесь служит не только неполнота информации, но и скрытость ее в таинствах бюрократических оснований для решений - таинствах промежуточного продукта бюрократической деятельности. Стоит отметить, что в работе проанализированы далеко не все отношения бюрократии по возможности использования частной собственности на государство в целях получения ренты. Исследование, во-первых, касалось той специфики развития бюрократического рынка в СССР, которая ответственна за появление всеобщности возможностей для функционирования агентов на этом рынке по силе их оппортунистического капитала поведения с контрагентами. А во-вторых, анализировалась лишь та форма бюрократического рынка, с помощью которой этот наличный оппортунистический капитал агента стал возможным к всеобщему использованию на практике - рынка планов и, по сути, рынка планомерности как торгов по управляемости (степени свобод в управлении) объектами приложения деятельности. Та материальная форма плана, которая через промежуточную сущность продукта отра-жала всеобщие возможности агентов к применению ими собственного капитала оппортуни-стического поведения, не могла дать равную силу каждому из агентов. План как промежу-точный продукт, как и любой другой частичный бюрократический промежуточный продукт, обладает тем большей связанной с оппортунизмом капитальной ценностью, чем более существует спрос сторонних агентов на его воспроизводство бюрократическими агентами и их корпорацией, а также чем более корпоративно сокрыт сам процесс воспроизводства продукта от сторонних агентов. Не случайно поэтому такую особенность сокрытия промежуточного продукта использовал при номенклатурной приватизации директорат советских предприятий с момента появления прав на акционирование, создавая среди ряда представителей реальной административной власти на предприятии общество закрытого типа при параллельном преобразовании самого предприятия в открытое акционерное общество. Более того, сама сила использования агентами капитала и связанных с его реализацией отношений по оппортунизму зависит еще и от тех взаимосвязанных макроэкономических и микроэкономических возможностей по взаимному переходу собственности во власть и наоборот, которые есть целый пласт не отраженной в данной работе теории. Акцент на плане и не описанных пока в теории последствиях промежуточной сущности его как бюрократического продукта связан, в том числе и с тем, что в российской экономике завершается первое пятилетие регулирования ее с помощью введенного в 2014 году фе-дерального закона № 172-ФЗ «О стратегическом планировании в Российской Федерации», содержащего как первые попытки общенациональных взаимоувязок в развитии различных сторон общества и его национального хозяйства, так и возможный потенциал появления прошлых эффектов от создания при его реализации массы промежуточных бюрократических продуктов. Также остался в стороне от текущего анализа и другой пласт, связанный с производными от взаимопереходов собственности и власти специфическими противоречиями в восприятии доходов чиновниками. Речь, в частности, идет о психологии восприятия заработной платы чиновника за выполняемую работу в органах власти как части инвестиций в капитал, включая и капитал оппортунистического поведения как свою потенциальную часть, создаваемый властным местом и интересующий собственников при цели входа во властные государственные структуры (переходе собственности во власть). Однако даже такой узкий, затронутый в проведенном анализе аспект роли для совре-менной российской экономики распространившихся в СССР отношений всеобщности бю-рократического рынка, отражавшего отношения по общенародности со-управления соб-ственностью, позволил сформулировать ряд принципиальных выводов относительно спе-цифики бюрократического рынка в отечественном хозяйстве. Речь идет об особой форме бюрократического рынка, не существовавшей, вопреки утверждению Е. Гайдара, нигде и никогда - о рынке планов и планомерности как управляемости объектами деятельности, а также о ее роли в подключении своих основ. Такими основами выступили всеобщая форма продукта как бюрократического и промежуточного по своей сути, а также капитал оппор-тунистического поведения как рентная сила в поведении агентов, способных использовать временную монополию на занимаемое в бюрократической иерархии должностное место как источник получения выгод. Немаловажной особенностью последствий таких способов получения бюрократом собственных выгод может являться и перелив издержек на потре-бителей от создания в других сферах деятельности условий для появления локального мо-нополизма их рыночных сегментов.