К ВОПРОСУ О ПРОСТРАНСТВЕННО-ВРЕМЕННЫХ ГРАНИЦАХ ПОСТИНДУСТРИАЛЬНОСТИ

О грядущем постиндустриальном обществе как новом этапе общественно-исторического развития в академической среде впервые заявили в далекие для  Generation Z времена, когда приписываемые «завтра» черты социально-экономической, культурной и политической жизни во многом только формировались, проступая в диалектической борьбе инновационных промышленных технологий и новых социальных практик 1960-ых гг. Следствием этих противоречий были не только острые формы внутриполитической борьбы в Европе и США, но и рождавшиеся в этой новой реальности культурные, потребительские, образовательные, хозяйственные практики. В хартланде индустриального общества второй половины 1950-ых годов берет свое начало генезис общественно-экономических отношений, традиционно отождествляемых с «четвертой формацией», основу общественно-экономических отношений составляют знания, значительное расширение интеллектуального труда в общей структуре занятости, значительный рост доли услуг и т. д.   Формирование концепции постиндустриального общества, начало которой традици-онно связывают с публикациями профессора Гарвардского университета Дэниела Белла в конце 1950-ых годов, заслуживает, несмотря на опубликованные только за последние де-сятилетия сотни работ ученых гуманитарных наук, отдельного, самостоятельного иссле-дования, ведь текущая повседневность объективно вносит корректировки в восприятия идей и концептов, которые генерировали интеллектуалы 1950-60-ых годов. Одним из ключевых вопросов, который возникает либо  у ученого, либо у заинтересованного сущностью постиндустриального общества обывателя является вопрос о пространственно-временных границах данного мира. Справедливо ли утверждение о тотальной включенности в постиндустриальную реальность экономически развитых стран Европы, Северной Америки и «Восточноазиатских тигров»? Как соотносятся экономические и культурные карты постиндустриального дискурса? Насколько гомогенен постиндустриальный ареал современно мира? Представленная статья - попытка взглянуть на географические и вре-менные фронтиры постиндустриальности.  Довольно распространенное в академической среде отождествление постиндустри-ального общества с  «четвёртой формацией» указывает на исключительную важность экономических критериев при определении пространственных и временных границ дан-ного общества. В. Л. Иноземцев последовательно обосновывает в формировании постин-дустриального общества три этапа: первый (начало - нефтяной кризис 1973 г., окончание - начало 1980-х гг.); второй (начало - 1980-е гг., окончание - 1989 г.); третий (с 1992 г. и по настоящее время) [1]. Аккумулируя теоретические построения как адептов, так  и критиков постиндустриального общества, следует назвать такие его главные отличительные черты от индустриального мира в сфере экономики, как преобладающий сектор инновационных рынков с высокими технологиями; качественно высокую  производительность труда; высокое качество жизни; смещение конкурентной борьбы с сырьевых рынков в сферу инноваций и как результат - расширение социальной базы венчурного бизнеса и  т. д. Поиск ответа на вопрос о границах «четвертой формации» прямо обусловлен вы-бранными критериями его типологизации. В частности, Д. Белл писал в конце 1990-ых гг.: «Если мы определим индустриальное общество как такое, где произошел сдвиг от промышленного производства к сфере услуг, то получится, что Великобритания, почти вся Западная Европа, Соединённые Штаты и Япония вступили в постиндустриальный век. Но если мы определим информационное общество как такое, в котором существуют научный потенциал и способность трансформировать научные знания в конечный продукт, называемый обычно высокими технологиями, то можно сказать, что только Соединённые Штаты и Япония отвечают данному условию [2, С. 129]. Анализ отечественной и зару-бежной литературы вскрывает наличие различных точек зрения на проблему генезиса и границ постиндустриальности. Ю. Н. Мосейкин провел кропотливую работу в данном во-просе. Представленный им системный обзор позволяет строить рассуждения о границах постиндустриальности в системе таких координат, как «ядро» и «периферия», а также «юг» и «север». В этой связи выдвигаемое Д. Беллом предположение о США и Японии, как о единственно возможных странах, верифицируемых как постиндустриальные, может быть уточнено тезисом об их статусе ядра «четвертой формации». На основе анализа работ Г. Мюрдаля, А. Рагмана, Д. К. Чистилина и других, Ю.Н. Мосейкин призывает академическое сообщества продолжая дискуссию о границах постиндустриальности,  во-первых, не стремиться искусственно исключать из повестки дня неизбежные противоречия ядра и периферии мировой экономики; во-вторых,  не впадать в иллюзию о внеидеологическом характере глобализационных процессов (что прямо названо автором своего рода новым мифом), а прямо признать в ее основе идеологию неолиберализма, со всеми присущими ему социально-экономическими инструментами и установками. «Можно говорить о том, - пишет Ю.Н. Мосейкин, что существовавшая до недавнего времени дуалистическая система «ядро-периферия» не уходит в прошлое, а трансформируется в новую так называемую современную «триаду», - «широкую триаду», состоящую из развитых, развивающихся и новых индустриальных стран, активно встающих на путь постиндустриального развития (в отличие от обычного понимания триады как системы трех центров развития: США - Европа - Япония)» [3, С. 125]. Трансформация мировой экономики в связи с наступившим в 1973 г. нефтяным кризисом - период, когда декларируемые принципы необходимости замены ресурсов недр на интеллектуальные, стал претворяться в жизнь в ведущих странах Ю-В Азии, З. Европы и США. Данный разворот напрямую связан с началом другого процесса, который неотделим от постиндустриальности - глобализации.  В настоящее время в научном дискурсе все чаще используется понятие цифровой экономики, которая по определению подразумевает наличие высокоразвитой информаци-онно-коммуникационной инфраструктуры, а также конкурентоспособного производства цифровых товаров и услуг. Состояние сектора ИКТ, включая производство  оборудования, торговли товарами, связанными с информационно-коммуникационными технологиями и т. д. - одно из оснований для очерчивания контура постиндустриального общества на современной экономической карте мира. Исследования экспертов Института стати-стических исследований и экономики знаний ВШЭ Г. А. Абдрахмановой и Г. Г. Ковалевой позволяют сравнить состояние сектора ИКТ в России и ведущих государств Организации экономического сотрудничества и развития. В большинстве развитых стран сектор ИКТ играет существенно более важную роль - его доля в ВДС предпринимательского сектора в странах ОЭСР в 1,6 раза выше, чем в России (5,4 и 3,4 % соответственно). От лидеров по этому показателю - Республики Корея, Швеции, Финляндии - наша страна отстает в 2 - 3 раза. Скромным остается и экспортный потенциал отечественного производства в сфере ИКТ: доля России в мировом экспорте ИКТ-товаров находится в пределах 0,1 % (в РФ производство ИКТ формирует лишь 0,3 % ВВП). Основные экспортеры - Китай  (32,3 % мирового экспорта), США (9,7 %), Сингапур и Республика Корея (по 7,6 %) [4]. Вместе с тем следует признать, что и в секторе ИКТ обнаруживаются продуктовые ниши, в которых позиции России сопоставимы с ведущими странами ОЭСР, например показатель доступности мобильного интернета. По числу пользователей интернета со скоростью подключения выше 100 Мбит/с в расчете на 100 человек населения (3,4 абонента) Россия находится на одном уровне с Великобританией (3,4), опережая Чешскую Республику (3,3), Германию (2,7), Австрию (1) [4]. Трансформация экономики и технологические открытия заключительной четверти XX века связаны с существенными переменами в сфере труда. Фактическая деиндустриализация ряда регионов в США и Западной Европы, с одновременным переносом реальных произ-водств на новые рынки Азии и Латинской Америки, ускорила процессы размывания соци-ально-трудовых отношений индустриального типа. Транзитные формы занятости, в том чис-ле неполный рабочий день, фриланс, временная работа и аутсорсинг, развитие практики са-мозанятости - эти и другие процессы в сфере труда получили в науке название прекариза-ция. Технологический переворот и инновационная парадигма развития повлияла на матери-альный статус и социальные гарантии в первую очередь граждан индустриально развитых стран. Исследования Р. Райха и О. Герземанна трудовых отношений в США показывают, что для сохранения покупательской способности на уровне 1970 - 1980-х гг. рядовому американцу в 1990 - 2000-е гг. из-за снижения средней заработной платы в час и развития форм неполной занятости  пришлось устроиться еще как минимум на одну работу. В результате в 2002 г. на среднего американца трудоспособного возраста приходилось в день 3,6 рабочих часа [5, С. 38, 101]. Работы представленных авторов убедительно показывают неизбежную тенденцию последних десятилетий (начиная с 1980-х гг.) в Европе и США - постепенное сокращение фонда рабочего времени,  на фоне которой стало возможно реальное снижение оплаты труда со стороны работодателей, а шире - снижение социальной защищенности работающего человека.  Исходя из описываемых выше социально-экономических процессов, особенно в связи с усиливающейся прекаризацией трудовой сферы, представляется возможным выдвинуть тезис о дисперсионной сущности социального ландшафта постиндустриального общества. Это отчасти нивелирует вопрос о внешней границе постиндустриального мира, так как внутри себя это общество оказывается пронизано новыми противоречиями и проблемами, сила которых разводит и отдельных людей, и целые социальные группы в разные «углы» общественно-исторического процесса. Национально-гражданская идентичность человека, лишенного реальной занятости и связанных с ней социальных гарантий, позволяет лишь формально причислять его к постиндустриальному миру, потому как такие атрибуты по-следнего, как усиление творческого начала в деятельности человека, непрерывное само-совершенствование личности и повышение квалификации в течение всей жизни, подра-зумевают включенность в реальный, в том числе сервисный, сектор экономики. «Постин-дустриальное общество стало организовываться как ряд узлов сети глобальной экономики со своими «воротами» доступа в нее. Глобальная экономика - это и есть постиндустриальная экономика, в который разделены не нации и государства, а регионы на национальных территориях. Так, в США наряду с регионами с новой экономикой сосуществуют регионы с индустриальной экономикой» [6, С. 7]. Таким образом, перед нами предстает довольно пестрая картина постиндустриального общества, где высокотехнологичные районы и центры соседствуют с люмпенизированными и маргинализированными общинами. Такой дисперсионный социальный ландшафт постиндустриального общества актуализирует научный поиск в направлении социальных связей и социального обмена между двумя такими близкими, но такими далекими мирами: прекаризированной и постиндустриальной частями общества. Например, как показывает реальная практика организации социально-трудовых отношений в крупных инновационных компаниях, которые производят продукцию или оказывают услуги новой формации, в их структуре занятости присутствуют транзитные формы. Поэтому в одной единице произведённого инновационного продукта или услуги сосуществуют постиндустриальный и прекарный труд.  Добавим, что экономическая практика мирового хозяйства последних десятилетий свидетельствует, несмотря на манифестируемую глобализацию, о возведении незримых границ между авангардом стран с наиболее высоким ВВП и эшелоном стран с развивающейся экономикой. Промышленный строй бедных стран, несмотря на глобализацию и перенос ряда производств на развивающиеся рынки, как показывает Эрик С. Райнерт, «становится все ближе к строю колоний; те же теории, которые когда-то породили колониализм, теперь порождают неоколониализм». Происходящие процессы последних десятилетий в сфере промышленного производства, реальная практики распространения инноваций и технологий все больше подтверждают пессимистичные сценарии глобализационных про-цессов. Главная опасность последних со стороны критиков глобализации состоит в том, что «производственные цепи могут оказаться разорваны так, что богатым странам достанутся все квалифицированные виды работ, т.е. покрывать булавки оловом, а бедным странам останется только выпрямлять проволоку» [7, С. 69].  Неравенство между континентами, странами, регионами, городами и даже городскими районами ретуширует фундаментальная парадигма современной экономической науки - утверждение, что все виды хозяйственной деятельности качественно равны как носители социально-экономического развития. Если внутри стран, которые традиционно принято причислять к авангарду постинду-стриального мира, формируются анклавы и регионы деиндустриализации, то как оценивать вовлеченность населения государств с более скромными экономическими достижениями в социальную, хозяйственную и культурную практики «четвертой формации»? По-стиндустриальное общество, в терминологии М. Вебера, есть идеальный тип, набор ха-рактеристик и институтов которого, во-первых, различается в зависимости от методоло-гической позиции ученого; во-вторых, не может быть обнаружен в своем совершенном воплощении ни в одном современном обществе и государстве, сколь бы оно ни было тех-нологически или экономически развито. Поэтому вопрос о пространственно-временных границах постиндустриальности следует вести в рамках строгих характеристик, через ко-торые мы выражаем сущность  последнего. Представляется, однако, что использование интегральных параметров зачастую значительно упрощает картину трансформации со-временного мира в сторону «четвертой формации».  Опубликованные в сентябре 2020 года результаты Глобального инновационного индекса  позволили коллективу авторов ВШЭ  М. А. Гершману, Л .М. Гохбергу, В. А. Рудю, Е. А. Стрельцовой вместе с пессимистическим заключением о низкой эффективности  институтов, формирующих условия для предпринимательской и творческой деятельности в России, выделить сильные стороны российской инновационной системы. Среди них показаны ключевые для развития эконо-мики знания (в скобках указано место из 131 страны): высшее образование (17); включая численность выпускников естественнонаучных и инженерных специальностей (15); охват высшим образованием (17); соотношение численности учеников и учителей в среднем образовании (19); численность занятых в наукоемких отраслях (18); численность занятых женщин с научными степенями (10); платежи, связанные с интеллектуальной собственно-стью (17); число патентов на изобретение (17) и полезную модель (5) [8]. Общая 47 позиция России и присутствие в первой десятке США, Сингапура, Германии, Ю. Кореи, Вели-кобритании, Нидерландов актуализирует тезис о сохраняющейся дихотомии ядра и пери-ферии мировой экономики, какую бы по счету волну трансформации она не проходила. Если сопоставить данный рейтинг с проведённым РАН, хоть и более 15 лет назад, иссле-дованием мирового технологического рынка, то между ними обнаруживается  прямая взаимосвязь. Так, США, Япония, Германия, Франция, Великобритания, Канада, Бельгия, Южная Корея, Ирландия, Израиль и Финляндия (т.е. почти вся «семерка» и еще ряд стран) контролируют 50 критических высоких технологий, в т.ч. 22 - США, 8-10 - Германия, 7 - Япония, по 3 - Великобритания и Франция [3, С. 125]. Аксиологический взгляд на переход обществ от индустриального экономического ук-лада к новому порядку позволяет говорить о постиндустриальном обществе не только как обществе знаний, информации и инноваций, а как о таком этапе общественно-исторического развития, когда доминирующим ядром культуры становится эмансипаци-онная этика. Распространение и укоренение последней происходило на  фоне таких трансформаций в общественно-политической жизни Запада, как усиливающая неприязнь, нетолерантность к традиционным (в том числе христианским) ценностям, ослабление роли профсоюзного движения, распад СССР и последовавший за ним спад интереса к социализму среди широких слоев населения, гедонистический разворот и т.д. Рональд Франклин Инглхарт приступил к реализации грандиозного лонгитюдного исследования изменений в мировоззрении людей в 1970-х гг., то есть в то самое время, когда по мнению большинства авторов, постиндустриальные институты и тренды стали все отчетливее проявляться в социальной практике Западного мира.  Всемирный обзор ценностей - исследовательский проект, у истоков которого стоял Р. Инглхарт, позволяет соотнести аксиологическую карту мира с социально-экономической. В своей работе «Культурная эволюция: мотивации людей меняются и преобразовывают мир» американский социолог обосновывает связь между социально-экономическим развитием страны и доминирующим ценностным ядром его населения. На первый взгляд, данная мысль не новая и в той или иной интерпретации она часто встречается в рамках гуманитарного дискурса. Заслуга Р. Инглхарта в том, что свой тезис об эмансипационной этике, связанной с ценностью самовыражения, как решающем факторе экономического развития, он подкрепляет десятилетними социологическими наблюдениями. «Сегодня мы становимся свидетелями нового этапа истории, - пишет Р. Инглхарт, - в ходе которого эмансипационная этика становится подлинно массовым явлением в десятках стран. Этот процесс проявляется в распространении ценностей самовыражения среди населения постиндустриальных стран - как на Западе, так и за его пределами.  Он отражает общую закономерность - последовательность человеческого развития:  1) растущее ощущение жизненной защищенности  2) порождение эмансипационной этики, основанной на ценностях самовыражения» [9. С.429].  В приведенном отрывке обращает на себя внимание, что пул стран, в культурном ядре которых доминирует ценность самовыражения, значительно ограничен, а в этом перечне представлены такие промышленные лидеры, как США, Великобритания, Германия и др., что позволяет говорить нам о совпадении экономико-технологической и аксиологической карт мира. Концепция Р. Инглхарта строится на принципах прозелитизма, так как модернизационные процессы рассматриваются им как объективные факторы неминуемой трансформации  политической, религиозной и социальной практики. Укрепление роли индивидуального выбора, личной независимости, с одной стороны, и ослабление админи-стративного контроля и надзора, с другой, - в создаваемом идеальном мире ученого есть признаки состоявшегося постиндустриального человека и общества. В рамках исследова-тельского проекта Р. Инглхартом установлено, что в обществах, которые практически не усилили свой экономический потенциал за последние 50 лет, межпоколенный разрыв в ценностях практически не наблюдается,  в то время как в обществах, которые за указанный временной отрезок добились значительных эконмических изменений, отчетливо про-являются эти отличия. Молодые люди в них «в целом делают куда больший акцент на се-кулярно-рациональных ценностях и ценностях самовыражения, чем представители старших возрастных групп» [9, С.19]. Несмотря на единую колею общественно-исторического движения стран с выраженными  модернизационными процессами, американский ученый подчеркивает сохраняющуюся временную дистанцию между ними. «Постиндустриальные общества переживают динамичные изменения и развиваются в одном направлении, однако, как показывают эмпирические данные, в 2001 году культурные различия между ними были столь же велики, как и в 1981-м» [9, С.38]. Поэтому представляется продуктивным, вступая в обсуждения различных аспектов состояния и развития постиндустриального общества, воспринимать его как в первую очередь идеальный тип, со всеми присущими этому концепту методологическими признаками. Постоянное стремление определить за обществами фиксированное место в глобальном мире,  иерархизировать их статусы, явля-ется своего рода латентной стигматизацией, которая способна закрыть взгляд на совре-менное общество как на открытый, сложноорганизованный организм, где инновационные и инволюционные процессы сталкиваются друг с другом не только в странах с аграрной или промышленной экономической основой.