РАБОЧИЙ КЛАСС СИБИРИ КАК СОЦИАЛЬНАЯ БАЗА МЕСТНЫХ СТРУКТУР РСДРП

Проблема взаимовлияния политических партий и их социальной базы стала активно разрабатываться в советский период отечественной историографии в связи с утверждением марксизма как господствовавшей в СССР идеологии. При этом особое внимание, естествен-но, уделялось «самому передовому» классу пролетариата и его «авангарду» - рабочей партии.  Согласно марксистской методологии идейно-политический уровень партийных органи-заций пролетариата находится в прямой зависимости от состояния их социальной базы. В свою очередь классовая зрелость рабочего класса, по убеждению приверженцев данного учения, определяется степенью экономического развития того или иного общества. Поэтому без историографического анализа социальной базы РСДРП практически невозможно разо-браться в основополагающих выводах советских ученых по проблемам социал-демократического движения. В особой мере это относится к работам исследователей Сиби-ри, где вследствие острого недостатка квалифицированных кадров специальное изучение указанного вопроса началось лишь в 50-х гг. XX вв. Историки центра страны в 1920-е -  1940-е гг. практически не интересовались зауральским пролетариатом, даже в книгах по ра-бочему движению России он или совсем не упоминался, или только в связи с грандиозными Ленскими событиями 1912 г.   Тем не менее, в ранних публикациях местных историков и участников революционных событий можно было обнаружить некоторые штрихи, касающиеся состояния и положения сибирских пролетариев начала ХХ в. Так, Р. А. Знаменская утверждала, что рабочий класс Иркутска в 1913 - 1914 гг. «находился в стадии своего классового оформления, и индустри-ального пролетариата, организованного и спаянного, не было» [1, с. 3, 4]. Примерно так же характеризовался томский и барнаульский пролетариат к началу 1917 г. на страницах ранней советской литературы. Впрочем, указанные города никогда  не считались промышленными центрами региона. Однако, судя по изданиям 1920-х гг., роль «большевистского оплота» после Первой российской революции утратила и Чита. Например, Н. Н. Баранский в своих мемуарах отмечал, что в период реакции 1907 - 1910 гг. железнодорожные мастерские города не могли уже быть центром рабочего движения [2, с. 61]. Влияние социал-демократической партии было обеспечено, пожалуй, только среди рабочих Красноярска. По крайней мере, на этом настаивала А. К. Фефелова [3, с. 32, 33].  На начальном этапе советской историографии существовало уже единое мнение ученых, мемуаристов, публицистов об уровне развития промышленности и пролетариата Сибири к 1917 г. В данном случае обращает внимание сходство мыслей однофамильцев Бориса и Яко-ва Шумяцких. Первый из них в 1927 г. писал: «Февральский переворот застал такую него-родскую, такую непромышленную страну, как Сибирь, совершенно неподготовленной к за-креплению революционных завоеваний… Дооктябрьский сибирский город - в большинстве случаев только административный центр. Его пролетарская база ничтожна». Однако даже там, «где имелись очаги фабричной или добывающей промышленности», советская власть рождалась в муках [4, с. 233, 381]. В свою очередь Яков Шумяцкий как бы преломлял ска-занное через призму условий и возможностей деятельности большевиков в массах, которую он считал в целом неудавшейся. Основную причину такого положения дел автор видел в «отсутствии в Сибири твердой пролетарской базы для широкой революционной работы», или, иначе говоря, в «отсутствии, за редким исключением, крупных промышленных пред-приятий, рабочая масса которых всегда восприимчива к пролетарским революционным иде-ям» [5, с. 56].  Данные выводы не встретили каких-либо возражений в печати, даже, наоборот, получи-ли в ней дальнейшее распространение. Такое единомыслие историков казалось на первый взгляд странным, поскольку никто из них не занимался изучением проблемы специально, не вел необходимых статистических подсчетов, а чисто декларативные высказывания, как пра-вило, ведут к разнообразию выводов. Однако при детальном рассмотрении соответствующих работ становится понятно, что в них автоматически была перенесена еще дореволюционная концепция о крайне слабом развитии промышленности и пролетариата Сибири. Более того, еще до 1917 г. некоторые марксистские публицисты активно популяризировали данную концепцию в периодической печати. Так, например, М. К. Ветошкин в журнале «Современный мир» высказывал мысль о незначительном промышленном развитии региона, медленном росте численности его пролетариата, представленного в основном рабочими мастерских и депо железных дорог [6, с. 217]. Правда, в советское время автор существенным образом скорректирует свои взгляды.  В 1920-х - 1930-х гг. проблема уровня классовой зрелости и революционной сознатель-ности сибирских рабочих специально не рассматривалась. Тем не менее, в литературе тех лет имелись определенные указания на этот счет. Например, В. Кухарченко отмечал в своих воспоминаниях «темноту и беспробудное пьянство» пролетарской массы на Черемховских копях в Иркутской губернии. Однако при этом он же утверждал, будто работа по организации угольщиков велась социал-демократами совместно с другими партийными группировками «дружным хором» [7, с. 165]. Каким образом произошел перелом в сознании шахтерской массы, причем в кратчайшие сроки, автор не объяснял. В свою очередь С. Качурин считал восприимчивыми к революционной агитации лишь рабочих механических мастерских по обслуживанию оборудования шахт. Впрочем, это вполне правдоподобное замечание не помешало ему рассуждать о самых разнообразных формах деятельности социал-демократов среди местного пролетариата [8, с. 66]. Данные противоречия так и не были разрешены на начальном этапе советской историографии.    Объективное описание рассматриваемого вопроса содержалось в мемуарах старого большевика А. М. Буйко, изданных уже в период хрущевской оттепели. В них констатировалось, «что работа в области политической пропаганды среди рабочих продвигалась крайне медленно», так как «приходилось иметь дело с исключительно отсталыми, неразвитыми шахтерами, задавленными долгой изнурительной работой, казарменной обстановкой и пьянством». «Политических ссыльных в Черемхове, - продолжал автор, -  было много - больше ста человек. Многие из них были аполитичны, неактивны, не принимали участия ни в работе среди рабочих, ни в жизни самой ссылки»  [9, с. 120]. Другими словами, узкий круг революционеров контактировал с ограниченным контингентом угольщиков, трудно поддающимся какой-либо организации. Даже в их профсоюзе в 1914 г. состояло не более ста человек, в то время как всего в Черемховском районе трудилось в то время около 2400 шахтеров [10, c. 24, 93]. Таким образом, говорить о развитом классовом сознании местных горняков не приходится. В отношении прочих категорий пролетариата Сибири данный вопрос в 20-х - 30-х гг. XX в. вообще не ставился. Не подлежала тогда специальному рассмотрению и проблема стачечного движения Си-бири, а в обобщающих трудах происходило искусственное «подтягивание» его уровня к об-щероссийским параметрам, что, естественно, приводило к явному преувеличению размаха забастовочной борьбы за Уралом [11, с. 8]. Однако такой подход осуществлялся, как прави-ло, в работах о событиях 1905 - 1907 гг. В публикациях по более поздним периодам стачеч-ного движения в Сибири данная тенденция в ранних советских публикациях не прослеживалась. В них, наоборот, содержались сведения об эпизодическом характере забастовок, их экономических требованиях. При этом далеко не во всех стачках отмечалась организующая роль социал-демократов, как, впрочем, и других политических сил. Фактов политических забастовок в рассматриваемой литературе приводилось немного, причем упоминавшиеся забастовки порой соседствовали со случаями их срыва или неудачного проведения. Все это в особой мере проявлялось в годы Первой мировой войны, когда акции подобного рода жестоко подавлялись. Так, например, Ю. П. Гавен считал забастовку типографских рабочих Красноярска в конце 1915 - начале 1916 гг. «важным моментом» в деятельности местной организации РСДРП. Более того, автор рассматривал ее как событие уникальное с точки зрения потребностей классовой борьбы. В своих воспоминаниях Ю. П. Гавен писал: «Надо сказать, что забастовка сдвинула работу подпольной организации на новый этап. Если она раньше сосредоточивалась главным образом в марксистском самообразовании и только по линии использования легальных возможностей выходила за пределы узкого замкнутого круга подпольщиков, то забастовка побудила перенести революционную работу в более широкие массы». По утверждению мемуариста, организовать эту акцию было «в высшей степени трудно», поскольку «сибирские типографские рабочие не имели традиций борьбы» [12, с. 119, 120]. В таком выводе присутствовало даже преуменьшение роли печатников в стачечной борьбе, так как их выступления в регионе начались задолго до Первой мировой войны. Однако сам этот факт показывает, что авторы анализируемых публикаций скорее склонны были умалять, чем завышать уровень местного забастовочного движения. Данная тенденция в определенной мере проявилась и в обобщающих трудах, посвящен-ных пролетариату Сибири. По сути дела, все они были связаны с именем В. И. Шемелева.  В 1928 г. вышла из печати монография «Профсоюзы Сибири в борьбе за власть Советов», в создании которой В. И. Шемелев принял активное участие. Он был автором соответствую-щих разделов Сибирской советской энциклопедии, материалы его исследований использовались в хрестоматии по истории Сибири. Сведения данных трудов о стачечном движении местного пролетариата выглядели скромными, но все же имели свою динамику в разные периоды революционной борьбы. Так, по мнению В. И. Шемелева, в 1905 - 1906 гг. в регионе наблюдалось некоторое оживление забастовок, но «чаще в экономической форме». Затем последовал их упадок, вплоть до расстрела ленских рабочих в 1912 г. Однако даже после этих событий, по утверждению ученого, подъем забастовочного движения в самой Сибири был невелик. Такое положение дел автор объяснял «подавленностью рабочей массы» и недостаточным «организационным руководством со стороны большевистского подполья». Некоторые вспышки стачечной борьбы  отмечались    В. И. Шемелевым в период Первой мировой войны, но и в этих случаях влияние социал-демократов прослеживалось только эпизодически [13, с. 40, 41], а в книге о профсоюзах Сибири он прямо подчеркивал, что рабочие организации в 1914 - 1917 гг. лишь «копошились кое-где в подполье» [14, с. 14]. Почти полное затишье наблюдалось, по словам А. К. Фефеловой, даже в Красноярске, где в промежутке с 1908 по 1916 гг. не было «ни одного массового выступления, ни одного яркого момента» [3, с. 33].  В отмеченной учеными и мемуаристами ситуации вполне закономерными выглядели их выводы о совершенной непредсказуемости Второй российской буржуазно-демократической революции за Уралом. Так, М. И. Фрумкин, находившийся в начале 1917 г. в Красноярске, впоследствии писал: «Февральские события явились для нас неожиданностью. На нашем горизонте не было видно никаких признаков не только быстрой развязки революции, но и даже более или менее значительных отдельных вспышек» [15, с. 140]. В свою очередь, Р. А. Знаменская распространяла такое положение дел на все города Сибири [1, с. 4].    Таким образом, авторы анализируемой литературы не находили объективных законо-мерностей Февральской революции в регионе. Косвенно с ними соглашался даже такой при-верженец марксизма, как Л. Д. Троцкий. В 1927 г. он утверждал: «Если бы Сибирь вела изо-лированное существование, она бы собственными силами не стала советской» [16, с. 5]. О том, что революция «нашла в Сибири наиболее подготовленную почву», указывалось лишь в вводной статье к материалам журнала «Северная Азия», полностью посвященным десятилетию падения самодержавия в России. Анонимный автор данной статьи видел зако-номерность происходящих событий за Уралом, прежде всего, в отсутствии там помещичьего землевладения и в слабости местной буржуазии [17, с. 5]. Однако последняя фраза одновре-менно означала неразвитость сибирской промышленности и, как следствие, ее пролетариата. Таким образом, в решении вопроса о социальной базе местных организаций РСДРП среди ученых и мемуаристов 20-х гг. прошлого века серьезных разногласий не было. На первый взгляд, исключением в данном случае явилась монография «Профсоюзы Сибири в борьбе за власть Советов», в которой отмечались быстрый рост промышленного производства за 1887 - 1913 гг. и наличие в регионе крупной машинной индустрии к началу Первой мировой войны. Однако приведенные в ней данные о численности рабочего класса всей зауральской территории России автоматически отвергали все сказанное выше. Действительно, сведения о 150 тысячах пролетариев, трудящихся к 1917 г. на предприятиях Сибири и Дальнего Востока, указывали как раз на слабое развитие местной промышленности [14, с. 2, 3].  Именно так характеризовался промышленный потенциал зауральской окраины и в лите-ратуре 1930-х гг. Никем не оспаривался тогда и сам факт малочисленности местного проле-тариата. Тем не менее, вопреки логике марксистского мышления в самом конце десятилетия формируется концепция социально-политической зрелости рабочего класса региона, начало которой было положено М. К. Ветошкиным, предложившим свою периодизацию классовой борьбы пролетариата Сибири. Согласно этой концепции третий период забастовочного дви-жения начинался здесь в 1905 г. и продолжался до Октябрьской революции. В рассматривае-мое время, по мнению М. К. Ветошкина, стачки местных рабочих сливались с общероссий-скими и становились политическими под руководством большевиков [18, с. 19]. В 1940-х гг. данная концепция становится общепризнанной. Ее вынужден был принять даже В. И. Шемелев, ранее утверждавший совсем иное. По крайней мере, в редактируемой им брошюре «Революционные маевки в Сибири», по сути дела, повторялись основные положения концепции М. К. Ветошкина о массовости, политическом характере и большевистской направленности забастовок [19, с. 26 - 34]. В конечном итоге в трудах историков рассматриваемого периода возникла тупиковая с точки зрения марксистской теории ситуация: промышленность Сибири не развита, ее пролетариат малочислен, но его классовая борьба - политически выдержанная и целенаправленная, что закономерно ведет к революции, гегемоном которой являлся несформировавшийся рабочий класс региона. Видимо, ученые и сами понимали противоречивость создавшегося положения, поэтому они пытались дать объяснение социальной и политической зрелости местного пролетариата. Найти причины этого явления во внутренних процессах развития сибирского общества было невозможно. В результате историки пошли другим путем. Они сосредоточились на рассмотрении внешних факторов, оказавших влияние на формирование и развитие местного пролетариата. Политическую зрелость трудящихся масс зауральской окраины проще всего было объ-яснить революционизирующим воздействием ссылки. Тем более что еще на начальном этапе советской историографии была издана масса работ, в которых данный фактор явно преуве-личивался. Так, С. П. Швецов в 1928 г. утверждал, будто наличие ссылки «служило чрезвы-чайно благоприятным условием социально-революционного движения в самой Сибири»  [20, с. 60]. Во многих публикациях практически вся легальная и подпольная деятельность в пролетарских массах была отдана на откуп политическим ссыльным. В частности, В. Н. Со-колов писал: «Не было ни одного рабочего кружка, который бы сложился без активного уча-стия ссыльного элемента, ни одной забастовки без руководящей ссыльной инстанции»  [21, с. 46]. Таким образом, на следующем этапе советской историографии ученым оставалось только провозгласить ссылку главным фактором политической зрелости сибирского проле-тариата, что и делалось с конца 1930-х гг.   Социальный фактор возрастания классового сознания рабочих за Уралом также был найден в литературе предыдущих лет. Им, по глубокому убеждению В. Д. Вегмана, явилась Транссибирская магистраль, так как ее проведение содействовало заметному подъему про-мышленности, росту пролетариата, развитию рабочего движения. «Лишь дорога, - писал ученый в 1925 г., - пустила в Сибирь струю бойкого железнодорожного пролетариата, кото-рый привез из России свои запросы и требования, немедленно начал влиять на общий ход жизни» [22, с. 5]. Взгляды В. Д. Вегмана получили теоретические обоснования в монографии о местных профсоюзах благодаря прежде всего В. И. Шемелеву. В ней сама магистраль преподносилась как рубеж, за которым последовало влияние рабочего движения центра страны на социальное формирование пролетариата региона [14, с. 1, 5, 6]. Данная концепция была закреплена в Сибирской советской энциклопедии, а на следующем этапе историографии доведена до полной абсолютизации. Так, М. К. Ветошкин не только соглашался с тем, что вместе с железной дорогой в Сибирь пришел политически сознательный рабочий, но и обращал внимание на появление по ее линии «крупных пролетарских очагов». Именно на их базе, утверждал автор, развернулось социал-демократическое движение в регионе [18, с. 17, 18]. Очевидно, строительство Транссиба и возникновение местных организаций РСДРП связывались теперь напрямую. Таким образом, с 1920-х гг. в исторической литературе прослеживалась постепенная аб-солютизация внешних факторов формирования классового сознания пролетариата Сибири. Эта тенденция особенно обострилась в конце 30-х - 40-х гг., когда главной причиной поли-тической зрелости местных рабочих провозглашалась ссылка, а социальной - проведение Транссиба. Разумеется, если учитывать специфику развития зауральской окраины, то данную трактовку вопроса следует признать вполне логичной. Однако такой подход противоречил основным постулатам марксизма о внутренних объективных закономерностях становления классового сознания пролетариата. В результате сибирские историки, сами того не замечая, опровергали их, пользуясь при этом, как они считали, именно марксистской методологией. Данная ситуация стала меняться только во второй половине 50-х гг. ХХ в. Однако изучение этого процесса не входит в задачи настоящей статьи, поскольку соответствующие вопросы уже достаточно хорошо изучены в исторической литературе.