ЛЕГИТИМАЦИЯ УТРАТЫ ПРИНЦИПА ЛЕГИТИМАЦИИ

Раньше, до популяризации модерна, вопрос о познаваемости мира имел исключи-тельную важность. На его основании возникали целые школы и философские направления: гностики и агностики, материалисты и идеалисты, субъективные и объективные идеалисты, сенсуалисты и реалисты. С приходом модерна и неклассических наук, рациональности и логики вопрос ушел на второй план. А вскоре, уже в преддверии постструктурализма, совершенно исчезает интерес к объективной реальности. Вопросы о том, насколько наши знания отражают действительность и правда ли мир таков, каким человек его видит, вызывают исследовательский интерес лишь в плоскости создания более совершенной техники, которая позволит увидеть действительность за гранью наших ощущений.  «The world is many ways» - эти слова Генри Нельсона Гудмана в их абсолютной полноте точно отражают мыслесостояние человека конца ХХ-начала ХХI в. В них ясно виден принципиальный отход от линейной модели развития человечества. Гудман - яркий представитель неономинализма. Разработанная им система единого номиналистического языка для описания мира стремится максимально адекватно эксплицировать основные онтологические допущения и, прежде всего, строится на различии предметов и их свойств. По его мнению, при объективации свойств предметов возникает иллюзия, будто они существуют так же, как и отдельные предметы. Выбор терминов, на которых основывается система, определяется сугубо прагматическими соображениями, требованиями простоты и удобства. Для осознанной и полной адекватности необходимо избавиться от таких общих понятий, как «класс». К такому выводу Н. Гудман пришел после того, как попытался использовать в качестве метода исследования теорию множеств и доказал, что, к примеру, такая общеизвестная теория, как система Евклида, может быть построена совершенно различными способами. Несмотря на то, что эти разные системы будут равнозначными, их нельзя объединить в одну, более общую систему, которая будет в состоянии обобщить их, так как терминологические аппараты у них разные и потому они несовместимы: категории одной системы не имеют статуса таковых в другой. Вывод: имеет место определенное противоречие, поскольку одинаковые и непротиворечивые системы несводимы в целостную универсальную Евклидовую систему [1]. Чтобы описать структуры мира, Гудман предлагает использовать язык феноменологии, который совершенно освобождает человека от необходимости поиска общего истинного смысла и усилия доказать адекватность мысли или объекта. Сравнение реального мира с его описанием объявляется неосуществимым. Корректно лишь сравнение одного описания с другим. Истина как критерий оценки бытия уходит в небытие, поэтому нет необходимости апеллировать к истине, более корректно использование понятия правильности, так как оно точно характеризует убеждения и принципы той или иной системы описания, взгляды человека или общества.  Примерно так начиналась история узаконивания множественности понимания мира и отрицание возможности общего взгляда. Данное обстоятельство сделало актуальным во-просы, связанные со способами и средствами присвоения мира. Ситуация определила ис-ключительное значение языка как знаковой системы, которая является единственным средством конструирования человеческого дубликата универсума. Отсюда - огромное внимание стали уделять терминологическим аппаратам и понятийным сеткам, которые могли  сделать понятным все новые и новые свойства мира, открывающиеся человеку. Однако главным было осознание принципиальной неданности объективного мира человеку (миру, который существует вне и независимо от него), из чего следовало, что человеческие мысли о реальности могут быть озвучены только словами, языком, текстом и быть истолкованы в зависимости от ситуации, необходимости  или контекста. В таком случае вопрос, насколько знания человека долговечны, совсем не праздный.  Мысль о том, что наше видение мира плюралистично, получила легитимацию со сто-роны науки. Хочу обратить внимание на тот факт, что для выражения правомерности и установленности выбрано понятие «легитимация» на том основании, что оно включает в свою смысловую нагрузку элемент волевого решения, именно так из многогранности мира был сделан вывод о правомерности и значимости всех взглядов в одинаковой степени. Но вернемся к номиналисту Гудману. По всему видно, что в рассуждении допускается неточность в понимании совокупного смысла разных систем по одному предмету. Со-вокупность может иметь статус целого, структуры, системы или - статус единого. Если речь идет о «целом», то, конечно, появляется необходимость в новой целостной, в новой непротиворечивой системе, согласованной по смыслу, по структуре и по терминам. Однако для обобщения заявленного Гудманом масштаба понятие «целое» - неподходящий термин. Так как отдельно взятые части целого обладают собственной целостностью соот-ветствующего уровня. Сумма таких частей может образовать целое более высокого и сложного порядка. Составные части любого целого только на этом уровне приобретают функцию частей, но это никак не может быть истолковано как их неполноценность или незаконченность. Тем более трудно представить, что каждая такая часть может быть ква-лифицирована как априорно сводимая с другими частями. Они могут быть не только не-сводимыми, но и противоречивыми, если рассмотрены без объединяющего их целого, ко-торое более высокого порядка. Пока мы их рассматриваем как некоторое множество в чем-то однородных элементов, понятие «целое» в смысле совокупности по какому-либо признаку, вполне может быть подходящим.  Здесь качества согласованности и непротиворечивости, соблюдение системности, структурности, стройной последовательности (т.е. иерархии) весьма востребованы. Однако оно совершенно утрачивает связующие, структурообразующие «способности», если мы желаем сводить его к одной объединяющей их теории.  Для создания совокупности принципиально нового типа потребуется не структура, элементы и их согласованность, а эффект синкретичноти.  Специфические термины, ко-торые могли обеспечить описание частей, должны быть элиминированы, проглочены, свернуты с целью выделить нечто более общее, чтобы «разглядеть лес за деревьями», увидеть Единое. Другими словами, последовательность: элемент - система (целое) - единое, требует уточнения рефлексивного уровня каждого составляющего этой цепочки. Пока в системе видны в качестве элементов другие системы более низкого порядка, разглядеть единое, т.е. целое, более высокого порядка, не удастся. Точно так же в обратном направлении. Если на элемент системы посмотреть как на структуру со своими составными частями, мы увидим в нем целое, и так до бесконечности в обоих направлениях. Именно поэтому здесь востребован термин «Единое». Речь идет о случае, когда на первый план выходит не системность или структурность, не терминологическое обеспечение, не законы панлогики, а «неразличимость», «синкретичность», «значение», «мысль», «смысл» и законы трансцендентальной диалектики - для того чтобы увидеть более сложный объект, другое качество, которое несводимо к собственным частям. Если мы слышим определенную мысль, ее невозможно дробить, заглядывать внутрь конкретной мысли, ибо это будет означать ее утрату. Если человечество бесконечно будет изобретать все новые и новые способы доказа-тельства, однопорядковые целостности и т. д. (анализировать каждое дерево в лесу), то множественная модель репрезентации никогда не даст знание о Едином (что такое лес), не поймет, что такое единство способов, целостностей; какие новые качества могут быть продемонстрированы абсолютно необходимым множеством однородных, но несводимых систем. Иначе говоря, слова Гудмена ‘The world is many ways’ вполне себе правильные, однако это не вся правда, а ее часть. Множественность мира не означает, что человечество или индивид не должны сделать выбор в пользу одного, наиболее оптимальной определенности, и в его рамках сохранить себя, свой образ человека со всеми теми цен-ностными системами, которые до сих пор обеспечивали нашу идентичность как вида. Иначе ему грозит неопределенность и потому неразличимость и невидимость. С другой стороны, так как в его элементах числится все, без соответствующей квалификации целого, это все создает хаос, неупорядоченность, так как принципы иерархии отсутствуют, а без них качественная определенность предмета невозможна. Выбранный путь - уже определенная целостность. Он с необходимостью актуализирует значение множества иных дорог под определенным углом зрения. Это является условием распознавания новой целостности. Данное направление формирует нерасчлененный образ бытия - Единую, объективную онтологию. Какой бы путь человечество ни выбрало, его прошлое, которое из него сделало Человечество и человека, должно оставаться при нем, оно должно сохраниться на правах априорных форм знания. Отказаться от прошлого или демонтировать его неразумно, а еще более неразумно идти по всем возможным направлениям сразу, не испытывая потребности в прошлом, только потому что есть такая возможность. Сферой своих особых достижений постмодернизм считает утверждение плюрализма культур, что выражается в либеральных принципах устройства мира и в декларации де-мократических порядков. Однако достаточно проследить логику формирования указанных утверждений, и мы обнаружим не только абсолютную вредоносность этих заслуг, но и откровенную близорукость умозрений, что выражается в очевидной противоречивости концепта. Сначала утверждение плюрализма культур заявляется как принцип равноправ-ности всех культур, что, по идее, должно было обогатить феномен самой культуры всеми теми уникальными особенностями, которые были присущи культурам разных народов. Это должно было расширить пространство культуры и создать ее новый образ.  В действительности же это провоцирует рассуждения о культуре как о «едином целом», где абсолютизируются, казалось бы, законы синкретичности и безличия, а все разнообразие подминается под одну культуру, по усмотрению того, кто диктует правила игры и навязывает свой глобальный проект. И мы опять упираемся на отсутствие должного статусного анализа понятий. Более того, последовательное осуществление нивелировки разных культур заканчивается нивелировкой культуры в целом как таковой, так как со временем размывается значение и смысл самого понятия. Желание разрушить «однознач-ные» легитимные культуры, включить в культурный багаж все возможности национальных культур с целью обогащения человечества приводит к исчезновению культуры  вообще. Методы здесь те же, что и везде: децентрация, деконструкция до полной энтропии. Они касаются не только лидирующих, легитимных культур, которые уже не соответствуют меняющимся условиям интеллектуальной и физической жизни, но и самих основ че-ловекотворящих принципов, возможности существования культуры как феномена. Де-терминантом такого положения однозначно можно считать отсутствие четких представ-лений о постоянных и переходных элементах структуры культуры, об уровне рефлексии понимания феномена. Подвергать демонтажу основные системы человечества означает узаконить принцип разрушения: легитимация отсутствия принципа легитимности.  Что предлагает мировидение человека начала ХХI в.?  Прежде всего, новую проблематику, принципиально непохожую на все предыдущие. Постмодернизм старается конструировать кризис легитимации - утрату доверия к осно-вополагающим принципам, идеям, ценностям. Желание девальвации основных принципов традиционного общества, или «символического порядка» (Ж. Лакан), приводит к их вычленению, демонстрации их вредоносности и несостоятельности для будущих, пози-тивных концептов, из чего следует призыв к их деконструкции.  Основные элементы «символического порядка», которые необходимо разрушить, это дуализм, наличие терминов бинарных оппозиций, логоцентризм, приоритет строгой дис-курсивности, первичность дискурсивного мира, мира языка и господство мужского начала как основы рациональности. То есть разрушение «символического порядка», ввергает человечество в хаос, ставит все элементы мира, человека, общества и мышления в один ряд, без приоритетов, предпочтений, в силе остается только предубеждение, так как выбрать из всех возможных порядков порядок хаоса - это предубеждение. Основная проблема, с которой сталкивается постмодернизм в решении собственных задач и в осуществлении собственных целей, это отношение между аргументами, выра-жающимися в терминах рациональной парадигмы и попытками избежать системы рацио-нализма.  Анализ постмодернистских опытов показывает, что новые концепты, знаки, комму-никации, системы мышления, которые могут дать новые, принципиально работающие модели, уже никогда не родятся в прежнем состоянии мысли, в прежних образах и в их значениях.  Постмодернизм как конечный, самый «чистый продукт» рациональной парадигмы, ее логический конец остается полностью на позициях рационализма, хотя и критикует его, разрушает его все теми же рациональными методами анализа. Специфика и сущность лю-бого способа лингвистического поворота заключается в стремлении использовать все до-стижения рационализма в области информатики, систематизации, структурирования и т. д. как можно полнее. Казалось бы, что против такого традиционного оружия рационализма сам рационализм неуязвим, но это только с первого взгляда. Сам факт применения этих методов в его критике указывает на неминуемый конец рационализма в данном виде. Подсознательно все постмодернисты чувствуют это.  Самое яркое тому свидетельство - философия «соблазна» Жака Бодрийара. В этом философском концепте становится очевидным, что освоение ментальных и физических реалий в рамках рациональной парадигмы явно переживает состояние законченности. Теории физической и философской картин мира уже не всегда соответствуют строгим нормам статуса научности (к примеру, общая теория относительности А. Эйнштейна, ко-торая полностью укладывается в понятие «лингвистического поворота») [2]. Или рассуж-дения об архитектуре Жана Франсуа Лиотара: «Согласно Партогези, прорыв от модерна к постмодерну стал возможен благодаря тому, что была отменена гегемония Евклидовой геометрии» [3, 56]. Философия постмодернизма - это последнее возможное средство расширения онтологии в рамках работающей рациональной парадигмы, которая за неимением большего пространства в ней достраивается наичистейшими абстракциями, совершенно не при-способленными к самостоятельному существованию. Заполнение установленных рамок данной парадигмы рождает эффект конца, обреченности, безысходности и исчерпанности предмета анализа и исследования. Отсюда - «процессии симулякров» Ж. Бодрийара, доказывающие, что подобия предшествуют объектам, симулирующим или представляющим предметы и явления. Предшествование подобий самой реальности фиксирует законы истории, и сама реальность уступает место симулякрам, моделям, кодовым обозначениям. Апатические настроения порождают ощущения исчезающего сигнала из прошлого, связывающего каждое поколение с богатым эмоциональным опытом человечества в целом и нации в частности. Вместе с тем человечеству приходится «догонять опережающий его процесс накопления все новых и новых объектов практики и мышления» [3, 57]. Человек не поспевает за потоком жизни и, кидаясь вдогонку (в рамках философии посредством мысли), рвет нить, связывающую его с его основой, историей, пережитым эмпирическим и эмоциональным опытом. При этом он пытается на бегу, не имея почвы под ногами, находясь почти в невесомости, отрефлектировать состояние окружающего мира и свое собственное состояние. И получается, что единственным реальным предметом анализа и рефлексии оказывается не всегда «одетая» в слово мысль, основанная на личном нарративе владельца «финального словаря» (Ричард Рорти), в рамках того же привычного, т. е. рационального, дискурса.  Такой способ философствования можно принять только после разочарования в уни-версальных способностях мышления, в универсальности морального сознания, выступа-ющего до этого фундаментом философских метаположений и, как следствие, вызванным отчаянным желанием найти выход из четких границ рациональной парадигмы. И здесь становится ясно, что при отсутствии проверенных и общепринятых знаний, принципов, ценностей, все они находятся в одной позиции, все легитимны, что на самом деле означает отсутствие легитимности. Утверждение вселегитимности равносильно принципиальному отсутствию самой легитимности. Постмодернизм как специфическая языковая практика, где субъект, человек, личность всегда пассивны, превращает все в фарс. Игры, даже языковой, больше нет. Есть агония эпохи, что заметно всем: и умирающим, и присутствующим. Игра была возможна, «пока путь еще освещало все более слабеющее содержание великой традиции. То, что дух сознательно остановился на иррациональном, было его концом» [4, 422]. Главным содержательным аспектом постмодернизма нужно считать стратегию анализа текста. Как уже отмечалось, постмодернизм является техникой, тактикой разрушения всего того, что общепринято, что имеет укорененность в общественной жизни. В общей программе постмодернизма основным считается доказательство зависимости сознания индивида от языковых стандартов своего времени. Пресловутая свобода индивида сводится к свободе интерпретации, понимаемой крайне широко, что по замыслу самих пост-модернистов предполагало не только реализацию многомерности бытия, но и игрового принципа функционирования сознания. Все это вместе взятое расценивается как реализация творческих способностей человека, осуществление вопрошания качественно новой мысли, что распознается как путь к «власти», «господству» над миром для каждого заурядного человека. Для господства не требуется ни особой силы, ни ума, ни харизматических черт, ни поддержки со стороны других. «Свободная игра и активная интерпретация» (Жак Деррида) раскрывают бездну возможных смысловых значений. Индивидуальная власть, подаренная ему самим собой, естественно, не остается только в сфере мысли. Если свобода интерпретирующего сознания практически не имела представления о границах (по замечательному выражению Ильи Ильина: «границы здесь были только такие - письменная традиция западной культуры»), то принципы объективации сознания и вожделенная, меркантильная сущность «усредненного» человека все чаще обременяет социальное бытие.  Кто бы мог подумать, что мысль о расщепленности человеческого бытия на субъект и объект, некогда придавшая мышлению мощный импульс развития, в конце ХХ в. сыграет с ним злую шутку. Сначала она казалась единственным светлым пятном в темной бездне пугающего мифологического бытия. Но после оказалось проблематичным умеренное применение принципа расщепления. Сами объект и субъект поочередно стали разлагаться на кирпичики, и до поры до времени это было и оправдано и результативно. Однако при-ступая к разложению на кирпичики социальных институтов, норм и порядков, статусное (социальное) разложение через психологическую дезорганизацию личности приводит че-ловечество к деконструкции фундаментальных констант (пол и гендер). А добравшись до фундаментальных систем ценностей, аннулируются принципы качественной определен-ности добра и зла, прекрасного и безобразного, истины и заблуждения. Нельзя не коснуться и существующих культур языка и письма как фундаментальных способов реализации и мышления, и жизни. Человек, осваивая среду обитания и реализуя сущностный свой потенциал, всегда «разбивает» реальность на пары бинарных оппозиций. Глобальная дихотомия организует, упорядочивает мир, становится основой иерархии и статистики. Отсюда - желание создавать нечто принципиально новое непременно направлено на уничтожение этой бинарности, что поначалу создает видимость умножения путей, заменяя дуализм плюрализмом. Однако с утверждением плюрализма человечество не берет на себя никаких обязательств (вытекающих из любого решения) по организации, упорядочению мира и мышления, по установлению новой, качественно определенной если не гармонии, то хотя бы упорядоченности. Наличие множества путей не рассматривается как нечто, что можно реализовать в единичном или во множественном варианте. Физическая немощь, интеллектуальная импотенция определяют общую несостоятельность человека постмодерна реально изменить что-либо. Оттого идея абсолютной нарративности как условие человеческой свободы становится слишком привлекательной, фраза Loquar ergo sum («говорю - значит, существую») полностью удовлетворяет все человеческие амбиции. Человек выглядит как лингвистическое образование, он - порождение речи, его бытие в качестве человека поддерживается дискурсом, его нет без языка.  Таким образом, бесконечное многообразие и многопутие мира детерминированы до-минантным процессом означивания, бесконечным в своей потенции. Так, язык, знак и игра выступают в качестве инструментариев изменения, дополнения, замещения и отрицания смысла. Лингвистическая теория расширения «Я» (Ж. Лакан, Р. Барт) вскоре оставляет свое эфемерное бытие в виде мысленных конструкций и принимает более твердые и явные формы. Конструированный Норманом Холландом термин «DEFT»  /Понятие DEFT является аббревиатурой и обозначает принцип воссоздания личности с помощью психо-аналитической техники в акте чтения. Оно было сформулировано Н. Холландом в книге «Динамика литературного ответа» («Dynamic literary response»), вышедшей в Нью-Йорке в 1968 г. Термин расшифровывается следующим образом: D - (defense) - это то, что вбирает «я» из мира; Е - (expectation) - к чему имеет склонности «я» и что оно ищет в опыте; F - (fantasy) - «я» проектирует мир; Т - (transformation) - это те значения, которые не обусловлены и которые «я» включает в свой опыт. Все эти этапы постоянно сменяют друг друга, образуют процесс мироощущения и мировидения/ стал находить применение в ма-териально-практической жизни европейских и американских «дивидов» (дивид - много-ликий я), которые обеспечили ему материализацию во всех областях общественной жизни в виде осуществления интерпретационной свободы и диктата собственного «понимания» ситуации любыми доступными «дивиду» средствами. Еще в рамках практики Йельской школы деконструктивистов отрицается возможность единственно правильной интерпретации «текста» (в самом широком смысле). Любое высказывание носит иллюзорный характер, так как язык подчиняется законам риторики и метафоры. Отсюда - поэтическое мышление, берущее свое начало в «постмодернистской чувствительности» М. Хайдеггера, концептуально оформляется в стройной теории нарратива, которая гласит, что мир может быть познан в форме литературного дискурса. Таким образом, открытый объективный мир выглядит как чей-то рассказ о нем. Свобода личностной интерпретации расценивается как оружие против «империализма рассудка».  С одной стороны, контроль со стороны научных дисциплин над сознанием человека становится невозможным из-за деконструкции ментальных структур. Легитимация как самооправдание доктрины становится также невозможной, так как отсутствует понимание объективной истины, порядка, смысла и первоначала. С другой - это открывает пре-восходный по своей простоте принцип манипуляции толпой с предоставлением (до поры до времени) широчайших прав свободы мысли. Тем самым создается условие легитимации случайных (вредных для общества) доктрин по усмотрению дорвавшихся до власти «дивидов». Понятийный аппарат постмодернизма качественно иной. Категориальные сетки, функционирующие до этого в философских течениях, оказались принципиально непри-годными для описания новых условий. По словам Ж. Дерриды, бессмысленно пользоваться понятиями метафизики, чтобы произвести переворот в метафизике, в которой гос-подствовала устойчивая структуралистская практика выявить бинарные оппозиции, ле-жащие в основании глобальных структур разума. Течения модерна в своем большинстве демонстрировали огромное желание найти и определить универсальную структуру чело-веческого бытия.  В постмодерне все по-другому. Многоликий «я» не нуждался в выяснении собственной сущности. Спонтанная и ничем не ограниченная свобода в самореализации, абсолютная свобода любого самовыражения - это то, что действительно значимо для него. На первый план выходят индивидуальное видение мира, что значительно девальвирует объективную истину, всеобщие ценности и понятие добра в качестве универсальной характеристики человека. Доказательство зависимости сознания человека от языковых стереотипов своего времени и обеспечение искомой свободы индивида в виде свободы интерпретации приобретают главное смысловое значение. Так, интерпретация предполагает игровой принцип функционирования сознания: «свободная игра активной интерпретации» (Ж. Деррида). Вопрос «зачем», целеполагание и установка на поиск положительных, добрых и вечных истин не находят дорогу в постмодернистском видении мира.  Взрыв случайностей, рассмотренный в качестве демонстрации возможности грядущих закономерностей, явил человеческому взору новые объекты и те значения, которых не знала предшествующая культурная традиция. Отсюда настойчивая потребность в новых терминах, причудливых словосочетаниях новой понятийной сетки. Тезаурус каждого представителя постмодернизма изобилует новыми словами и смыслами. К примеру, словарь Ж. Дерриды содержит такие понятия, как «след», «различение», «гимен», «фармакон», «парергон», «дополнение», «грань» и т. д.; словарь Ю. Кристевой - «интерсубъективность», «интертекстуальность», «означающая практика», «параграмма», «генотекст», «фенотекст», «означивание» и т. д.; словарь Р. Барта - «знакоборчество», «интертекст», «докса», «эхо-камера», «смерть автора», «эффект реальности», «нулевая степень письма» и т. д., и т. п. Все это изобилие понятий рождается еще на стадии постструктурализма. В постмодернизме они получают определенную рефлексию и образуют более широкие категории, обладающие методологическим статусом: «постмодернистская чувственность», «мир как текст», «кризис авторитетов», «эпистемологическая неуверенность», «двойное кодирование», «пародийный модус повествования», «метарассказ» и др. Само обоснование зависимости сознания от языковых стандартов становится главным пунктом постмодернистских изысканий.  Текстуальность как единственно возможный способ коммуникации не признает ника-ких логических и иных законов изложения. Мир познания представляется лишь в виде «литературного» дискурса и сказа (нарративности). Признание художественного стиля изложения в качестве единственно возможного способа коммуникации позволило игнорировать необходимость строгого логического изложения. Мир стал познаваться только в виде литературного дискурса. Все разновидности интерпретации имеют одинаковое значение и ценность, что приводит к дурному плюрализму. Проблему усугубило практически полное исчезновение эстетических, мо-рально-этических стандартов и норм. Их возврат в качестве атрибутивных качеств че-ловеческого сообщества создал бы необходимые условия для выбора оптимальной ин-терпретации, направленной на максимальную реализацию потенциала человечества на данном этапе. Логика становится «маской догматизма» и проявлением метафизического склада мышления. Из обихода уходят принципы истинности, причинности, идентичности. Прин-цип рациональности объявляется проявлением «империализма рассудка», наступает эпоха «эпистемологического сомнения» Эпистемологическое сомнение - термин, введенный для адекватной характеристики постмодернистского мировоззрения. Он связан с глобальным кризисом веры во всем, что до этого принималось за действительность. Постмодернисты пришли к выводу, что за действительность выдает себя представление о ней. Обстоятельство усугубляется еще и тем, что данное представление о действительности зависит от точки зрения наблюдателя, при смене этой точки наблюдения меняется и представление. Такой «мультиперспективизм» обрекает человека на созерцание лишь постоянного мерцания разных представлений как картин действительности и напрочь лишает возможности постичь сущность мира. Постмодернизм - это эпоха «маловысокохудожественных произведений» (М. Зощенко). Текстуальная сущность выразилась в наррации: «Говорю - значит мыслю». Плюрализм и коллаж передают ощущение многогранности, предмет представлен с разных сторон, казалось бы, для более полного и адекватного впечатления. Однако отношение сознания и языка приобретают особый вид. Здесь сознание не тождественно языку, да и язык не является способом выражения сознания. Он - орудие несознательного, спонтанного, случайного. Понятие и сам феномен бессознательного явно теряют свои четкие очертания. Все чаще в него попадают явления, традиционно принадлежащие сознанию: историзм, самосознание, язык, которые постепенно отчуждаются от него. Так, действительность и ее рефлексия оказываются в одной плоскости. Картина мира фрагментарная и рваная, зияющие пустоты и отчаяние создают не жизнеутверждающий коллаж. В нем не только отсутствуют многосторонность восприятия, но и стремительно обеззначивается любое восприятие как заведомо иллюзорное. Так, плюрализм сменяет симультанность, и, как следствие, постмодерн утрачивает унифицирующий потенциал. Его различные аспекты, фрагменты, точки зрения, собранные вместе, не образуют ни единое, ни целое, каждый фрагмент сохраняет свою самодовлеющую особенность и существует в этом качестве, пока обладает значимостью.  Новые словари, описывающие несколько необычное смысловое пространство, ре-презентируют принципиально новое мировидение, и пока только узаконивают беззаконие, утверждают в качестве нормы анормальность. Новый повседневный язык (сленг), который атаковал сознание современника через рекламу, моду, кино, шоу-бизнес не является носителем даже умеренной смысловой нагрузки (хайп, мерч, зашквар, чилить, запилить). Постижение глубоких смыслов новых серьезных терминов, претендующих на науч-ность, требуют трансцензус в новые смысловые пространства. Они  еще не стали обыден-ными и рабочими в реализации заявленного ими мировоззрения, поэтому разворачивание их смыслового поля открывает возможность, с одной стороны, для видения их явной трансцендентальной сущности, а с другой - для оценки не только степени их неизбежности, но и при необходимости раскрытия потенциала их позитивной дефиниции и транс-формации. Дело в том, что все это понятийное пышноцветение направлено не на созидание, а на разрушение, и авторская интерпретация каждого термина в отдельности и всей их в совокупности представляет ударную силу, демонстрирующую предшествующую культурную традицию, тем самым их анализ дает возможность раскрытия микрофизики разрушения и деконструкции, отчего «тайная печаль снедает наш дух времени» (Жан-Франсуа Лиотар).  Может быть, всему свое время и это всего лишь болезнь роста, может быть, за хаосом придет осознание новой грандиозной целостности и единая, более совершенная картина мира, но пока от всей этой вакханалии устали все: и власти, и рядовые граждане. Давно умершие принципы демократии и либерализма стали ядовито-трупным запахом отравлять социальную действительность, и пришла принудительная самоизоляция, самооккупация планетарного масштаба («эпидемия» ковид19, 2020 г.). Вопрос о легитимности подобных действий не только не возник, но и откровенно озвучиваются человеконенавистнические позиции от имени политических, государственных и международных организаций. Почему? - потому что легитимность умерла.